Чтение онлайн

Но никто из тех, кто пришел помочь, не сумел приблизиться к драке, так же как товарищи Градяты не смогли тронуть Млада: невидимый щит окружал их обоих, это был их поединок, и Градята его проигрывал. Он уже не стремился убить, он хотел уйти, Млад чувствовал это. Противнику удалось подняться, но Млад ухватил его за ногу и снова уронил в снег. Тот ударил по пальцам сапогом, и вскочил снова, и побежал, но Млад встал на колени, хватая его за полу полушубка.

— Держи его, держи! — отчаянно закричал Родомил, — он снова уйдет! Держи!

И в этот миг Градята повернулся к Младу лицом: решительный, холодный взгляд его поразил своей отстраненностью — так смотрит человек, которому нечего терять. Перед глазами вспыхнуло белое пламя с радужными разводами — пламя, которым горит сера. Млад отшатнулся: нестерпимый жар ударил в лицо, и огненный меч полоснул его через грудь, от плеча к подмышке, и собственный крик эхом забился между висков, надеясь проломить кости черепа…

Падая в снег, Млад видел, как Градята уходит — скорым шагом, не оглядываясь, навстречу воющему ветру и снегу, летящему в лицо. Родомил шагнул за ним, но остановился и даже попятился, качая головой. Не прошло и минуты, как чужак, наделенной странной силой, скрылся в темноте и метели.

Дана стащила с Млада рубаху: прозрачная, сухая пленка, покрывающая рубец на груди, лопнула, образовав глубокую трещину, сочившуюся сукровицей. Родомил, ходивший из угла в угол, подошел к лавке, где сидел Млад, и нагнулся, рассматривая рану.

— Ты закрыл мне свет, — проворчала Дана, вытирающая сукровицу салфеткой.

Родомил не обратил на ее слова внимания.

— Что он сделал перед тем, как уйти? — спросил он Млада, — Ведь ты был сильней его? Или мне это показалось?

Млад помолчал: он еще не успел обдумать происшедшее. У него болела порванная губа — гораздо сильней, чем рубец на груди — и мешала ему сосредоточиться. На лице почти не осталось следов драки — немного побаливал разбитый нос, и горела ободранная ногтями Градяты шея. Разве что чуть ниже виска наливался кровью неподдельный синяк и потихоньку сползал под глаз. Словно драка эта не была настоящей, словно все произошло понарошку. Млад тронул губу пальцем: ему казалось, она разорвана, самое малое, на полвершка, на деле же палец с трудом нащупал махонькую ранку в углу рта.

— Не шевели руками, — велела Дана.

Родомил сел за стол и повторил вопрос:

— Что он сделал, а? Что это было?

— Он не мог меня убить. И я его — тоже, — сказал Млад, пропуская вопрос главного дознавателя мимо ушей, — он понял это и захотел уйти. Рано или поздно сила бы его иссякла, и тогда ты взял бы его голыми руками. Я не знаю, как это выглядело со стороны, но мне казалось, что от его удара головой в нос у меня должны были проломиться кости…

— Мне тоже так показалось, — заметила Дана, — я думала, он тебя покалечит.

— А между тем, даже кровь из носа не пошла.

— Что ты хочешь этим сказать? — спросил Родомил.

Млад ничего не хотел этим сказать. Он просто рассуждал вслух, надеясь уложить в голове то, что понял в тот миг, когда падал в снег, выпуская из рук Градяту. Он просто оттягивал время, чтоб не обмануть Родомила.

— Вы видели белый огонь? Огонь, которым горит сера? Или его видел только я? — Млад не ответил главному дознавателю.

— Я видел короткую вспышку. Как будто лезвие мелькнуло в воздухе и исчезло, — Родомил снова нагнулся к рубцу на груди Млада, — и его движение соответствовало этой ране.

Он вдруг поднялся и подошел к двери, снимая с гвоздя полушубок Млада.

— Ты можешь сказать хотя бы, что ты чувствовал? — опять спросил Родомил, разглядывая нетронутый волчий мех.

— Он воспользовался силой, которая ему не принадлежит, — вздохнул Млад, — он не должен был этого делать так откровенно. Он выдал себя… Он выдал их всех… И… мне не надо спрашивать богов, кто питает их этой силой…

Родомил подался вперед, глаза его вспыхнули, как у охотничьего пса при виде дичи.

Млад отвернулся и спрятал глаза:

— Я не хочу сейчас говорить об этом. Я должен это понять. Я этого пока не понимаю.

Суд новгородских докладчиков, состоящий из десяти человек — по двое от каждого из пяти концов — встретил Млада презрительным напряженным молчанием. Мишина мать, заплаканная, утирающая глаза кончиком платка, взглянула на него, как и положено смотреть на убийцу единственного сына, и Млад подивился, почему она не кинулась на него с кулаками у самого порога. Рядом с ней сидел отец Константин: ненависть остро кольнула в грудь — Млад никогда не испытывал ненависти, он считал, что вообще на нее не способен. А тут неожиданно почувствовал в проповеднике не противника, не виновника смерти мальчика — врага. Так же как огненный дух, поднимая меч, видел перед собой врага, а не противника. Зримая черта пролегла между своими и чужими, как на войне, и отец Константин однозначно стоял по другую ее сторону; Млад ощутил эту черту внезапно, увидел ее так ясно, будто кто-то натянул между ними прочный канат.

Накануне Млад тоже хотел убить врага, но это был явный враг, враг, не скрывающий своих целей. Теперь же перед ним сидел враг совсем другой — враг, которого нельзя убить, которого нельзя даже объявить врагом. Потому что мирная его проповедь, кажется, не несет в себе войны…

И в то же время отец Константин не шел ни в какое сравнение с Градятой: Градята знал, что делает и зачем. Градята, опасный и сильный, служил своим целям безвозмездно, этот же жалкий проповедник не знал, кому служит. Он не видел и не слышал своих богов, он не умел и не знал, как такое возможно. Он походил на кинжал — бездумное орудие в чьих-то руках, на прикормленного пса, верящего хозяину a priori, за сытость.

Презрение к проповеднику, не слышащему своих богов, мешаясь с ненавистью, рождало омерзение и неприязнь к самому себе: если враг стоит выше, это поднимает человека над собой, делает сильнее, если же враг не стОит тебя и побеждает — чувствуешь собственную никчемность. И исполненный гордости взгляд отца Константина, и его довольное сытое лицо вызывали острое желание в него плюнуть.

Хорошо, что Дана осталась за дверью, вместе с ректором и деканом. Млад не хотел, чтоб она видела его в эти минуты, не хотел ни поддержки, ни помощи: происшедшее только его вина, его и никого больше. Суд новгородских докладчиков был особым судом: десять судей и обвиняли, и защищали, и выносили решение. Они одни. Ответчик мог позвать свидетелей в свою пользу, но, говорили, иногда получалось только хуже. Млад мог позвать лишь шаманят, но делать этого не стал. Да и кто бы их слушал?