Чтение онлайн

— Так кто дал тебе эту мазь? — отец поставил туесок на стол и присел рядом.

— Бать, я не верю, что они хотели причинить мне зло. Я знаю их много лет, это хорошие врачи, лучшие ученики доктора Велезара, они живут рядом со мной, они переживают за меня.

— Может, ты уже утратил способность видеть? — усмехнулся отец, — впрочем, я верю твоей оценке людей. Значит, надо искать того, кто дал им этот рецепт и этот туес. И давай-ка быстро снимать остальные повязки. Мои средства не столь хороши, но и вреда тебе не причинят.

Дана в тот же вечер привела к Младу своего товарища по факультету — Родомила, сказав, что он лучше всех в университете, да и во всем Новгороде, смыслит в расследованиях, и даже когда-то служил у князя Бориса в суде. Родомил оказался человеком немногословным, выслушал рассказ Млада и его отца, а потом, скривив лицо, забрал туесок с мазью и ушел, ни слова не говоря.

Три недели прошло с тех пор, как ополчение выступило из Новгорода к Ярославлю. Пятитысячное войско выставил Новгород, три тысячи прислала Ладога; Ярославль и Владимир готовились присоединиться, чтоб вместе двигаться к Нижнему Новгороду. Москва направила войско ко Мценску, на Курск вышел младший из князей Киевских со своей дружиной.

Псков ничего не ответил новгородцам, впрочем, и без его ответа было ясно: угроза со стороны татар псковичей не пугает, и расплачиваться за ошибки новгородцев они не собираются.

Казанское ханство хранило гробовое молчание, крымчане пресекли обычные разбойничьи набеги на пограничные земли, хотя много лет подряд клялись, что это им не под силу.

Первое, что сделал Волот после памятного разговора с доктором Велезаром — послал в университет за Вернигорой. Он долго думал, кого отрядить послом к человеку, обиженному в Городище — вдруг они окажутся врагами? Князь хотел ехать сам, но вовремя одумался — об этой поездке будет трубить весь Новгород; даже если он отправится один, верхом — все равно будет узнан немедленно. Летом можно было бы добраться до университета малопроезжими лесными дорогами, зимой же оставался единственный путь — по Волхову, где и ночью непрерывным потоком шли обозы, ехали сани, мчались одинокие всадники.

Поразмыслив над этим, Волот написал Вернигоре длинное письмо; как умел, выразил ему уважение и именем отца позвал вернуться в Городище, хотя бы для разговора с князем. И с письмом этим отправил в университет дядьку — самого верного человека, которого знал, наставив его поклониться Вернигоре и выказать ему всяческое почтение.

Вернигора отверг богатые сани, посланные вместе с дядькой, не принял княжеского подарка — золоченого кубка с памятной надписью, но ответил князю письмом, в котором соглашался приехать в Городище через три дня, если к тому времени князь не передумает его принять. И при условии, если тот выйдет встречать его на Волхов: без торжеств и только для того, чтоб не стучать понапрасну в ворота княжьего терема.

Волот улыбнулся, изучая ответ Вернигоры — между строк читалась готовность служить.

И через три дня, как и было уговорено, Вернигора приехал на встречу с князем. Приехал верхом, в одежде, присущей скорей малым людям, но с неуловимыми признаками настоящего богатства, которое не выставляют напоказ: и за коня его на новгородском Торге знаток отдал бы высокий терем, и узда, отделанная золотом, куплена была далеко за морем, и инкрустированные ножны, мелькнувшие за поясом под расстегнутой шубой, хранили в себе дорогой булатный нож, да и шуба, с виду простая, без длинных рукавов, стелящихся по земле, на самом-то деле оказалась собольей, только обшита была не бархатом или парчой, а тонким заграничным сукном без блеска.

Сам Вернигора оказался человеком высоким, широким в плечах, но не от богатырской силы, а от природы наделенным крупной, широкой костью, что производило впечатление некоторой угловатости, медвежьей неуклюжести. Лицо его, прямоугольное, словно грубо вытесанное из темного дерева, покрывали крупные и глубокие морщины, сощуренные глаза смотрели насмешливо, но опущенные уголки больших бледных губ придавали лицу брезгливое, презрительное выражение. Волот видел его когда-то, когда отец был еще жив, но не обращал на него внимания, как на множество других людей, окружающих князя Бориса.

Он принял предложение князя, не выставляя никаких условий со своей стороны. Он, казалось, давно ждал этого предложения, предвидел его, но считал, что если бы князь его не позвал, хуже от этого стало бы самому князю. И назваться предпочел скромно — главным дознавателем, как и звался при Борисе.

Когда Волот робко заикнулся о поиске убийц Белояра, Вернигора покачал головой.

— Оставь это дело посаднику, князь, — лицо его исказилось то ли от презрения, то ли от горечи, — убийц Белояра никто и никогда не сможет предать суду.

— Но почему?

— Если мы их и найдем, мы не докажем их виновность. Пусть люди посадника тратят казну Новгорода напрасно…

— Но как же… как же Правда? — Волот поднял брови.

— Забудь о правде, князь, — усмехнулся Вернигора, — правды нет. Есть разные интересы разных людей, враждующих между собой. Кто побеждает, того и правда.

Волота передернуло от святотатственных слов Вернигоры.

— Слышал бы это Белояр… — проворчал князь в ответ.

— Белояр погиб, защищая Русь, а не Правду. Я думаю, он знал об этом не хуже меня. Поэтому и погиб. Поэтому и я приехал на твой зов: смотреть из окон университетских теремов, как враг топчет мою землю, уж больно горько.

— Враг? — удивился Волот, — топчет?

— Я выразился образно… — Вернигора улыбнулся, — и предлагаю тебе, князь, заняться не расследованием смерти Белояра, а расследованием беспорядков в Новгороде в ночь перед вечем.

Каждое слово нового главного дознавателя вызывало у Волота удивление, выворачивало наизнанку все его представления о суде, о жизни, о своем предназначении. И в то же время, этот человек немедленно вызвал у князя желание на него положиться, довериться, и слушать, подставив оба уха и раскрыв рот. Может потому, что никто еще не говорил с князем ни таким тоном, ни с такой убежденностью. Ни презрения, ни заискивания, ни попыток научить юношу жизни — Вернигора говорил коротко, делово и на равных.