Вечное пламя
Шрифт:
– А что, в это время праздношатающиеся штатские бывают?
– Не имею понятия. Вот и проверим… Со встречными здоровайтесь, по возможности, но не навязывайтесь. Ведите себя естественно… Все понятно?
Лопухин кивнул. У него было полное ощущение, что его выпускают как живца.
Капитан щелкнул затвором и весело спросил:
– Что скис, газета?! Ты ж у нас умелец с людьми общаться! Вот и пообщайся!
Иван скинул гимнастерку. Отложил винтовку в сторону.
– Ладно… Пойдем уже…
В этот раз страшно не было.
То ли потому, что сзади двигалась группа вооруженных людей, то ли просто… кончился страх. Иван шел спокойно. Не пригибаясь. Но все-таки каждый нерв дрожал от напряжения. Это не было страхом, нет. Просто все чувства собрались в кулак, сжались, напряглись. Вот впереди кто-то перешел улицу, далеко, ничего не видно, просто шаги. Откуда-то слышится музыка. Странно. Война, смерть… И музыка. Не разобрать что, какой-то мурлыкающий вальс. И патефон чуть тянет, видать, давно служит своим хозяевам.
На улице только одно освещенное окно, городок погружен в темноту. И только в центре, как раз около больницы, горит фонарь. Доносится какой-то шум. Вроде бы рык машин.
Иван поравнялся с освещенным окошком.
– Стой… – шепот сзади. – К околице отойди…
И едва слышный топот множества ног. Бойцы быстро окружили дом.
Лопухин осторожно, стараясь не попасть в освещенную зону, подошел ближе. Заглянул в окно.
Закатанные рукава. Крепкие мускулистые руки с широкими ладонями, какие бывают у крестьян, привыкших больше к лопате, чем к автомату. Лицо раскрасневшееся, пьяноватое. На столе ополовиненная бутыль с мутной жидкостью, картошка. Кажется, сало. Яркий зеленый лучок. Простой крестьянский парень. Выпил. Закусил. И доволен жизнью. Светлые волосы, голубые глаза. И белый орел раскинул угловатые крылья на небрежно расстегнутом кителе.
Скрипнула дверь.
Иван присел, потом шлепнулся на живот, вжимаясь в хранящую дневное тепло землю.
На крыльцо вышел человек.
В тусклом свете, льющемся из дверного проема, было видно, как он тянется, зевает и начинает мочиться с крыльца.
– Hans! Kann wird packen, zu sitzen? Gehen! Herr wird der Offizier schimpfen. Man muss den Umweg machen. Schnell der Schicht. [3]
– Ja wenn auch schimpft. So ist es gut. Was wir zu f"urchten? [4]
3
Ганс! Может, хватит сидеть? Пойдем! Господин офицер станет ругаться. Нужно сделать обход. Скоро смена. (нем.)
4
Да пусть ругается. Так хорошо. Чего нам бояться? (нем.)
Солдат хмыкнул. Заправился и собрался уже вернуться в избу, но что-то темное мелькнуло за его спиной… Загрохотали по доскам пола сапоги. Лопухин поднялся и кинулся внутрь.
На столе, с заломленными за спину руками, лежал простой крестьянский парень из крепкой немецкой семьи. С простым именем Ганс. И ранее безмятежные глаза его были наполнены ужасом.
Пограничники быстро обежали дом.
– Хозяева где? – рыкнул капитан.
Иван, не дожидаясь приказа, перевел.
Ганс что-то проблеял, получил по морде и ответил более толково:
– Их нет. Нет.
– Идиот… Когда смена постов? Время! Быстро!
Лопухин перевел, постаравшись как можно точнее передать интонации. Для пущего эффекта пленного ткнули прикладом. После чего немец назвал и время смены, и даже пароль. От Ганса пахло луком и самогоном.
– Успеем, – кивнул капитан. – Спроси его про местных. Почему тишина в деревне? Кто еще остался?
Лопухин спросил. Ответ немца не принес ясности.
– Говорит, ушли. Многие. Кого-то расстреляли. Не понятно. У него от страха язык заплетается…
– А доктор есть?
– Говорит, есть. Ихний. Немец.
– А местный?
– Вот его они, кажется, и расстреляли…
Капитан прочистил горло.
Ганс, прижатый к столу, начал плакать. Из небесно-голубых глаз текли крупные детские слезы…
– Хорошо. Успеем. Сейчас рысью жмем к больнице. Берем ихнего эскулапа и все, что сможем. И галопом, слышите, ребята, галопом сваливаем! Баранов и Тихонов, вы прикрываете как можете. Гранаты… Ну, сами понимаете.
Он двинулся на выход.
– А с этими?.. – спросил Тихонов, державший немца.
Капитан обернулся в дверях, и… от этого взгляда Ивану стало страшно.
Тихонов достал нож. Ганс забился, заверещал что-то…
Лопухин поспешно выбежал на улицу.
– Что, газета, не по себе? – поинтересовался капитан.
Иван только кивнул.
– Держи…
Капитан сунул Лопухину какие-то тряпки и «шмайсер».
– Это ж… ихняя форма.
– Точно так. Оденешься и пойдешь. Мы за тобой. А там видно будет.
Иван, преодолевая неясное отвращение к чужой, хранящей еще человеческое тепло одежде, переоделся. Почти впору. Затянул ремень. Чисто автоматически пошарил по карманам. Обнаружилась зажигалка, какие-то тряпки и папиросы, которые он сразу отдал кому-то из пограничников. Кому? В темноте не разглядеть… Зажигалку же, маленькую и удобную вещицу, оставил, все пригодится.
«А хозяин одежки-то мертвец уже», – мелькнуло в голове, и Лопухин вздрогнул.
Войти внутрь больницы оказалось невозможно. Вокруг туда-сюда сновали солдаты. Кто-то помогал санитарам. Было много раненых. На белых повязках ярко выделялись пятна крови. Немцы то ли собирались куда-то спешно эвакуироваться, то ли, наоборот, прибыли новые пациенты. Понять в общей суете было невозможно.
Рычал на парах грузовик. И охрана здесь уже не дремала.
– Ну вот. Тихо не получится, – пробормотал наблюдавший за всем этим капитан. – Придется нагло. Вон трое пошли, видишь?
– Да…
– Это наших субчиков сменять. Если все хорошо будет, то и эти трое вернутся не скоро. Значит, у нас есть время. Надо только подождать, чтобы они отошли подальше и в ласковые руки Тихонова попали. – Он повернул голову влево. – Ребята, по цепочке передайте. Машина должна быть целая! Понятно?!