Чтение онлайн

Тут он скорчился, открыл рот, закатил глаза и принялся трястись.

– Перестаньте, – поморщилась Ольга Юрьевна, – Николсона из вас не получится.

– Я и не претендую.

– А на что вы претендуете?

– На помощь. Всего лишь на вашу профессиональную помощь. Помогите мне вспомнить, кто я. Не исключено, что вы правы и я пытаюсь здесь спрятаться. Но вряд ли от каких-то внешних проблем. Скорее всего, от внутренних. От себя самого. Я жутко себе надоел, я смертельно устал быть собой, и у меня в голове что-то заблокировалось. Своего рода самоубийство, но не физическое, а духовное.

Несколько секунд Ольга Юрьевна смотрела на него задумчиво, словно увидела впервые.

– Значит, вы все-таки хотите вспомнить?

– Ну как вам сказать? – Он нахмурился, опустил голову. – У вас здесь очень плохо пахнет. Вы привыкли, принюхались.

– У нас здесь дом скорби, а не парфюмерный магазин.

– Да-да, я понимаю. Но именно запах – один из главных стимулов для меня. Я хочу вернуться домой, почистить зубы, принять душ, одеться во все чистое, неказенное, выспаться, наконец.

Оля встала, подошла к шкафу. На верхней полке лежала коробка с гигиеническими наборами для одиноких больных. В пластиковом пакете зубная щетка, маленький тюбик пасты, гостиничное мыльце. Месяц назад клиника получила три сотни таких наборов от Международного красного креста, вместе с одноразовыми шприцами, постельным бельем, пижамами. Сейчас осталось всего четыре набора. Их потихоньку растаскали няньки.

Чтобы добраться до верхней полки, пришлось встать на стул. Карусельщик смотрел на нее так, что захотелось дать ему по физиономии.

– Вот, возьмите. – Она бросила пакет с набором ему на колени, заперла шкаф.

– Премного благодарен. И отдельное спасибо, что дали полюбоваться вашими прелестными ножками.

– Слушайте, хватит паясничать.

– Фу, как грубо! У вас дурное настроение? Вы плохо выспались? Вы, вероятно, спите с мужем? Он храпит?

Ольга Юрьевна не ответила. Вопрос завис, стало тихо. Они смотрели друг другу в глаза.

Карусельщик паузы не выдержал. Отвел взгляд, уставился на настенный календарь и, стараясь придать своему голосу бархатную мягкость, произнес:

– Простите меня. Мне правда очень худо. Возможно, я чего-то смертельно испугался. Меня хотят убить. Вот вам, кстати, вполне полноценный параноидный бред преследования.

– Кто же хочет вас убить?

– Ох, если бы я знал! Честное слово, мне было бы не так страшно. Но вокруг меня сплошная темнота. Я кожей чувствую опасность, и мне хочется содрать с себя кожу, чтобы ничего не чувствовать.

Он замолчал, пытаясь придать своему лицу жалобное выражение. Но глаза оставались холодными и злыми. Ольге Юрьевне не было его жалко. Он разыгрывал перед ней спектакль.

– Здесь вы проведете недели две. За это время будет сделано все возможное, чтобы установить вашу личность, связаться с родными. Если не получится, вас направят в Институт Сербского. Там есть специальное отделение для людей, которые не помнят, кто они.

– А что, таких много?

– Не очень. Недавно один квартирный мошенник пытался спрятаться таким образом. Симулировал потерю автобиографической памяти. Его нашли довольно скоро. Показали по телевизору, и тут же несколько десятков звонков от потерпевших. Вас, кстати, мы тоже обязательно покажем.

– О, пожалуйста. Я с удовольствием. Это, наверное, приятно – стать звездой экрана, хотя бы на короткое время.

– Как думаете, звонки будут?

– Надеюсь, – он широко улыбнулся, – но не от потерпевших.

– А от кого?

– Понятия не имею. Хочется верить, что меня узнает кто-нибудь родной, нежный и любящий.

– Ладно, идите. Предупреждаю, если вы еще раз словом ли, жестом, взглядом обидите кого-нибудь из моих больных, вы об этом пожалеете.

– Вы меня накажете?

– Я начну вас лечить. Обижать душевно больных людей – это очевидная психическая патология. Вы будете получать лекарства, которых так боитесь.

– Ольга Юрьевна, неужели вы на это способны? Лечить здорового человека, вкалывать все эти жуткие психотропные препараты… Брр, какая низость, как это негуманно! Мне казалось, время карательной психиатрии прошло.

– Так вы здоровы? В таком случае что вы здесь делаете?

– Я уже сказал – схожу с ума. – Он вздохнул. – Мне нужно совсем немного тепла и понимания, как, впрочем, каждому человеку в нашем кошмарном, жестком, циничном мире.

– Но ведь у вас есть родные, близкие. Они волнуются. Вам их не жалко?

– Жалость унижает человека. Помните, кто это сказал?

– Идите наконец в палату, у меня много работы.

– Клянусь, я буду паинькой. – Прежде чем выйти, он вскинул руку в пионерском салюте.

Может, стоило остановить его и задать прямой вопрос: «Вы порнограф Марк Молох?»

Что это даст? Ничего. Даже если Оля сумеет уловить живую панику в его ледяных глазах, он станет все отрицать. Открытый вопрос его только спугнет, насторожит. Пусть он расслабится, насколько возможно, пусть успокоится и почувствует себя в безопасности.

На самом деле он дико напряжен. Он только притворяется ухарем, пофигистом. У него ад внутри. Запредельный цинизм – род тяжелого наркотика, один из многочисленных вариантов медленного самоубийства. Карусельщика много лет подряд гложут нереализованные писательские амбиции. Ему кажется, что он умеет погружаться в сокровенные глубины человеческой психики и все знает о других. На самом деле он барахтается в собственном дерьме, знает только эту полужидкую субстанцию и только ее может описать достоверно.