Вечер гениев
Шрифт:
– А ты не догадываешься, что я имею ввиду?
Глава третья
Серега приехал в Краснодар последним автобусом. Прежде чем отправиться в общежитие, позвонил маме. Трубку взял отчим.
– Твоя мама мне не докладывала, куда ушла, – ответил он. – Но я ее из дома не выгонял.
Серега кинул трубку на рычаг и ткнулся лбом в аппарат. Он боится? Нет, не то слово. Уже не боится. Ему уже на все наплевать. Он устал от безысходности, от бессилия перед человеческой тупостью. И ему очень нужны деньги. Они уже почти в его руках. Они сыплются сверху, надо только протянуть руки…
– Молодой человек, вы будете звонить?
Он обернулся. Девушка с лицом, зашторенным волосами, стояла рядом и кокетливо помахивала кожаным поводком. У ее ног сидела такая же безглазая болонка.
Он позвонил своему однокласснику Мише Ковальскому. В девятом классе Миша стал победителем химической олимпиады среди школьников СНГ. В классе его называли юным дарованием – наверное, эта кликуха перешла от учителей. Учительница по химии, не стыдясь, консультировалась у него, когда готовилась к показным лабораторным занятиям.
– А Миша в школе, – ответила Сереге сестра Ковальского. – Он там подрабатывает.
– Сторожем, что ли?
– Нет, факультатив у пятиклассников ведет.
До школы – пустяк. На автобусе дольше выйдет, чем пешком. Серега прошел через сухой овраг, где в теплые ночи всегда полно пьяниц и наркош, потом через поле заброшенного, поросшего колючками стадиона, и за булочной свернул направо.
Вот она – родная семьдесят третья, где во дворе когда-то стоял бронзовый Ленин, а на фасаде висел какой-то призыв из крупных деревянных букв. Почти все окна темные, только на третьем этаже за желтыми шторами можно угадать движение.
Он едва распахнул дверь, как нос к носу столкнулся с какой-то учительницей. Лицо запомнил, а вот имя и предмет вылетели из головы начисто.
– Кто к нам пришел! – ахнула женщина. – Сережа Хлыстун! Боже, как вырос, возмужал!
Ему стало стыдно, что он не может назвать женщину по имени-отчеству. Их, учителей, много, а он, Хлыстун, единственная яркая личность за последние десять лет. Гордость школы! Портрет, наверное, до сих пор висит на доске почета. Золотой медалист, трижды занимавший первые места на всероссийской химической олимпиаде школьников, член сборной команды России на международной олимпиаде школьников в Японии. Блеск, а не ученик! Любая училка мечтала бы сфотографироваться с ним и заявить, что именно она сделала его таким умным и прилежным.
Он извинился, приложив руку к груди и, не отвечая на град вопросов, быстро поднялся по темной лестнице на третий этаж. Из какого-то класса доносились звуки пианино: нотный ряд снизу вверх и снова вниз. Волны музыки.
Серега на секунду задержался на лестничной площадке у пожарного крана, где впервые признался в любви Людке, мысленно пожалел себя, юного, и вошел в коридор. Он взялся за ручку двери, ведущей в кабинет химии, и вдруг почувствовал какую-то смутную тревогу. "Только поговорю, – успокоил Серега себя. – Только спрошу. Он наверняка воспримет это как шутку."
Он раскрыл дверь и замер на пороге. Две девочки и два мальчика сидели за столами, склонившись над тетрадями. Газовые горелки, штативы, колбы. В колбах пенилась и пузырилась какая-то жидкость. Миша, одетый в белый халат, склонился над девочкой, которая отчаянно грызла кончик ручки.
– Давай проверим еще раз, – тихо говорил он. – С самого начала: цэ аш. Дальше: о аш…
Не бывает людей, которых бы никто не любил. Если девчонки в школе от него шарахались, зато дети, кажется, без ума. Серега кашлянул, и Миша обернулся, выпрямился и удивленно развел руками:
– А ты что здесь делаешь?
Вот и встретились. Миша – это имя Ковальскому подходило больше всего. Серега не представлял, как можно было бы назвать этого человека Николаем или, скажем, Князем. Лицо смешное, щекастое, с близко посаженными глазами, нос картошкой, губы пухлые. Учитель или воспитатель детского сада, может быть и клоун – вот определенное природой предназначение этого живого воплощения человеческой мягкости и доброты.
Они сели в лаборантской. За окном пошел дождь. Крупные капли вразнобой забарабанили по подоконнику. Миша улыбался и внимательно рассматривал лицо бывшего одноклассника, при этом его губы немного вытянулись, словно Миша курил невидимую сигарету.
– Я к тебе за советом, – сказал Серега, не без труда стараясь говорить спокойно, как о вполне заурядной вещи. – Скажи, тебе не попадалась методика синтеза эторфина.
Глаза, самое главное глаза! По ним можно будет понять все и сразу… Но нет, никакой сверхъестественной реакции. Будто Серега спросил о синтезе заменителя сахара.
Миша замычал, думая, почесал за ухом, нахмурил лоб.
– Эторфин, – повторил он тихо и мельком глянул на дверь. – Если не ошибаюсь, это препарат…
– Не ошибаешься, – перебил его Серега.
Ковальский снял очки и принялся протирать стекла краем халата. Он святой человек. Одно только произношение вслух названия препарата должно резать ему слух и доставлять нравственные страдания. Боясь, что Ковальский вдруг откажет ему, Серега взял его руки и шепотом заговорил:
– Мне обещают за него большие деньги… Только ты не беспокойся. Это только химия, никакого криминала. Ведь мы с тобой химики, правда? Мы имеем право заниматься наукой?
"Я мерзавец. Дрянь. Меня убить мало," – подумал Серега.
Миша надел очки. Серега заметил, как вдруг заблестел его лоб. Из кабинета донесся детский смешок. В раскрытую дверь влетел бумажный самолетик и приземлился на полу.
– Извини, – произнес Серега, не в силах больше ждать ответа. Поднялся со стула и, опустив глаза, вышел из лаборатории.
Глава четвертая
Ковальский буквально вытащил Серегу из кровати. Было утро. За окном надрывались воробьи и гулькали голуби. Дворник шаркал метлой. Мусорная машина гремела баками.