Вчера
Шрифт:
На железной жердочке уже сидели в ряд молодые кияне, ждали Серегу. Хлопцы приняли к сведенью наши имена, мельком оглядели меня и далее старательно избегали встречаться глазами. Появление чужих явно перебило хребет разговору. Пока новой темы не находилось. Хреновое, я вам доложу, ощущение, когда вот так все молчат. Неловкость была расколота Серегой, вытянувшим из кармана колоду карт.
Сначала, признаться, я приняла колоду за стопку вчерашних оладий, хоть слегка и подсохших, надкушенных, но не растерявших своей лоснящейся красоты. Потом пришла мысль, что первым сию колоду распечатывал еще Лойко Зобар у цыганского костра над излучиной древнего Днепра. Потом карты перешли к бурсачу Хоме, ходившему класть кресты во храмы Киево-Могилевской академии да напоровшегося на нечистую силу в деревенской церковке. Так и видишь, как Хома режется крест-накрест в подкидного со всякими ведьмами, виями да вурдалаками. Позже колода канула в небытие.
В рядах смущенных аборигенов при явлении чудо-колоды произошло заметное оживление. Руки задвигались, глаза заблестели. Увлекаемые Серегой, мы направились под завесь могутных дерев, где пустовал воровый доминошный стол.
— Кто раздает? — Риторично спросил высокий лопоухий хлопец, потянув к себе карты.
— Ну, правильно, — укорил по-девичьи красивый парубок с хитрецой во всем сутулом облике, с сутулым же носом.
Добродушно засмеялись.
— Кто лучший игрок? — Спросила я.
Вопрос глупый, но надо было завести светскую беседу.
Молодые люди переглянулись, один из них, все так же глядя на карты, дернул плечом и сказал:
— Да никто.
— А кто шулер? — Приставала я.
Помолчав, они указали на сутулого:
— Он, гадюка…
Видимо, Сергана в этом кружке почитали за серьезного, вдумчивого профессионала — прислушивались. Сам Серган сидел нагорелой свечой, уставшей светить, изредка хмыкал, меланхолично и строго глядел в даль. Серега — жилистый смуглый парень, кареглаз и темноволос, цыганист. С приятным круглым лицом — брови высоко подняты, на губах блуждает улыбка.
Играли молча. Сподлобья. Как хоккеисты, наработавшие коронные комбинации. Один, шмыгнув носом, выкидывал на поле совсем безобидную шестерочку — чего бить-то. Но противник видывал виды, смаху хлестать «шоху» вальтом не спешил, задирал в небо голову и долго шелестел губами.
— Ходить бум?
— Бум…
Появлялся туз.
Наступала очередь сотоварища задирать голову и шелестеть губами. На что Серега говаривал:
— Нет бубей — в морду бей…
— Меньше думай — буби будут…
Представилось, что впереди у них, как и позади, целая вечность. И нет ничего в этой вечности важней и актуальней, чем держать вот так, веером хлестанные-перехлестанные оладьи и смотреть на бубенную да червовую кабаллистику… И мой Лешка будто тоже вечность сидит тут, с этими братками, и так же, как они, шевелит губами и мечет карту слегка лениво.
«Московское время — семнадцать ноль-ноль», — сообщает радио. Опаздываю! Вылетаю из квартиры, тороплю лифт.
Душный маленький зальчик клуба «Фор-пост» на Спортивной. Накурено. На сцене — знакомцы, виртуозы окраин. Терзают изношенную электронику: настройка хороша на публике.
— А щас пред вам выст-пят «Грузди», — баритонит в микрофон Потап Коршуновский. — Мы — первое свободное поколение века!
— У-у-у!.. — Воет свободное поколение.
На головах — хайратники, чумовые стрижки, на запястьях — феньки или металлические цепи, кто в коже, кто в рваных джинсах, почти у каждого — бандана на шее. Должно же первое свободное поколение чем-то отличаться от комсомольцев 20-х!
— Бэ-люз! — Возвещает солист.
Народ расположен. Встречает шумно. Ярко освещенный ладный Потап с распущенными по плечам волосами затягивает надрывный английский блюз.
— В России нет своей рок-культуры, — проповедовал мне Потап. — Пост-советская — дребедень. А в нашем музыкальном стиле песни по-русски вообще невозможны…
— Как это нет рок-культуры? А вы?
— Ну, мы вынуждены творить в русле. — Уходил от удара парень. — Хотя бы затем, чтоб потом выйти из берегов.
Музыканты запотели. Публика вошла в раж. Публика раскраснелась. Публика готова крушить стены старых устоев. Хруст и скрип кожанок, звон и лязг металла, топот, прихлопы, вскрики, свист…
У Потапа дикое чувство ритма. И равновесия. Мотая головой, словно она и есть знамя свободного поколения, он умудряется устоять. Занавесив лицо кудрями, навис над микрофоном. По визгу, многократно усиленному толпой, догадываешься: драма. Потап ест микрофон. А тот истошно орет от боли. Микрофон захрипел в агонии, но Потап неумолим. Он, похоже, заглатывает микрофон. Нет, просто перекусывает какой-то нерв. Перекусил. И микрофон почил.
— Ро-рол, — провыл Потап.
Я малодушно смылась из зала. В предбаннике — бар. В углу сладко дрыхнет перекайфовавший представитель свободного поколения. Музыка, сотрясающая перегородку, ему не мешает. Со стен на павшего бойца с пониманием смотрят портреты потапообразных ребят. Живые не обращают на покойника никакого внимания.
Выхожу на воздух. Холодно. У входа в клуб курят, тяну сигарету и я. Яркие огни в темноте и искристый снежок все же дарят ощущение праздника. Сзади тяжело хлопает дверь. Выползло то самое чудо в перьях.
— Мне п-плохо, — говорит и неуклюже падает.
Рухнул он лицом на ледяное крыльцо. Господи, почему при мне-то? Почему я должна становиться медсестрой на этом поле боя? Эй, помогите кто-нибудь!
Обморок? Убился? Растирают щеки снегом. На руке чужая кровь. Дайте платок… Щеки бедняги не розовеют. Скорую вызывайте, идиоты!..
Через десять минут, а может, час, наконец — сирена. Когда человек ждет, он всегда искривляет время. Сонный врач ощупывает пульс, спрашивает имя, не получает ответа. Машет рукой — юношу в машину. Сугробы мигнули синим и погасли.
— Может, еще откачают… — кто-то вдогон.
Шагаем по снегу-пенопласту, который уже не рождает ощущение праздника. Потап предлагает:
— Зайдем на чай?
Светлая комната. На стенах — все те же «потапы», классики андеграунда. На столе компьютер, погребенный под дисками, кассетами, книгами. Матрас, гири, музыкальный центр — вот и вся обстановка.