Чтение онлайн

Когда пришла пора Хансу выехать на ристалище, он коварно ухмыльнулся и громко сказал, обращаясь к маршалу-распорядителю турнира Андреасу фон Вельфену:

– По правилам таких поединков я могу выбрать против его зачинщика не только то оружие, что он предлагает.

– Да, это так, – солидно подтвердил фон Вельфен.

Герольды важно покивали, соглашаясь.

– Поэтому, – продолжал юный рыцарь, – вместо палицы я выбираю «скорпион».

Многие рыцари посмотрели на Ханса фон Поленца с уважением: мастерски пользоваться «скорпионом» – кистенем с металлическими грузами на трех цепях – могли немногие. К тому же «тройной» кистень, как и боевой цеп, считался оружием простолюдинов, и конные рыцари редко им пользовались, хотя он был очень эффективен. Похоже, выбор Ханса оказался неприятной неожиданностью для Буркхарда фон Хорнхаузена; он помрачнел и прикусил нижнюю губу.

Ханс, наблюдавший за ним исподтишка, почувствовал приятное волнение – есть! Его выстрел наугад попал в цель. Ульрих Меченосец гонял его до седьмого пота, обучая разным приемам сражения с применением «скорпиона». Юный рыцарь понимал, что против окованной железом тяжеленной дубовой палицы фон Горнхузена выстоять ему не удастся. Тевтонец просто сомнет его своим весом и напором. А «скорпион» с его неожиданными жалящими ударами будет для Ханса той самой соломинкой, за которую хватается утопающий.

Теперь противники вооружились короткими копьями – длиной около пяти локтей – и более легкими, чем те, которыми они пользовались вчера. Древка копий были тоньше, поухватистей, чтобы ими можно было свободно орудовать во время сражения. Да и материал древков был иным, не ломался от первого удара, как у турнирных копий. Ульрих Меченосец для своего воспитанника сделал несколько заготовок древка из яблоневого дерева с большим количеством свилей, придающих копью дополнительную прочность. Наконечник копья был обоюдоострым, с трехцветным флажком под ним, указывающим на рыцарское достоинство своего хозяина, а ниже флажка располагался небольшой диск, который не давал копью слишком глубоко погрузиться в тело противника. Это делалось не из гуманных побуждений, а из соображений удобства – чтобы проще было извлечь копье из раны.

Возбуждение, овладевшее Хансом, когда он оказался на ристалище, нельзя было передать словами. На другом конце турнирного поля высился гигант, закованный в броню, притом на этот раз Буркхард фон Хорнхаузен взял под седло не курсера, а более тяжелого и злобного дестриэ. На его фоне Ханс фон Поленц выглядел недорослем на рабочей крестьянской лошадке. Среди рыцарей, особенно польских и венгерских, пошел недовольный шепоток: тевтонец выбрал себе противника явно более слабого, что не делало ему чести. Тем более что поединщики намеревались сражаться боевым оружием. Но выступить в защиту Ханса никто не посмел – гордые тевтонцы ни в чьих советах не нуждались. К тому же маршал Дитрих фон Бернхайм даже бровью не повел, когда разглядывал кондиции рыцарей, приготовившихся к поединку.

Звонко запела боевая труба, и кони начали разбег. Зрителям показалось, что под копытами дестриэ тевтонца затряслась земля. Ханс фон Поленц летел, как на крыльях; невольный страх, который он испытал поначалу, превратился в холодную ярость, и юный рыцарь готов был к любому повороту событий. Копья ударились о щиты, но вскользь, и зрители разочарованно ахнули – многие думали, что Буркхард фон Хорнхаузен сметет Ханса одним ударом.

Рыцари снова стали на свои позиции, и опять труба подала сигнал к началу схватки. Фон Хорнхаузен пенился от злобы, – как это он умудрился промахнуться?! – и на этот раз решил нанести удар не в центр щита Ханса, а несколько ниже, чтобы все сделать наверняка. Но и вторая схватка закончилась вничью – с отменным коварством Ханс снова пропустил копье тевтонца над своей головой, несколько изменив угол наклона щита. Правда, и его копье не нанесло тевтонцу какого-либо урона.

Среди зрителей раздались одобрительные крики; бывалые воины поняли замысел фон Поленца и приветствовали его блестящее исполнение. Возвратившись на свое место, Буркхард фон Хорнхаузен с раздражением бросил копье на землю и схватил окованную железом палицу с шипами при вершине, похожую на моргенштерн, только массивней и потяжелей. (По турнирным правилам теперь предстояло биться другим оружием.) А Ханс взял в руки «скорпион» и почувствовал огромное облегчение – ему удалось уравнять шансы. Больше всего он боялся копья, потому что любое удачное попадание этим оружием, находившимся в руках гиганта-тевтонца, сделало бы из него мешок с костями. Впрочем, тевтонец с тяжеленной боевой дубиной с шипами тоже не подарок.

Но на этот раз некоторое преимущество все же было на стороне Ханса фон Поленца. Когда у тебя в руках палица, нужно много крутиться, быстро меняя позиции, на что тяжелый дестриэ был неспособен. А Хансов курсер вертелся как волчок, и тевтонцу, вместо того чтобы одним ударом палицы смахнуть нахального юнца с седла, приходилось напрягать все силы, увертываясь от хлестких разящих ударов «скорпионом».

И все же в какой-то момент бывалый воин несколько опоздал с защитой, не успев довернуть своего жеребца в нужное положение. Удар палицей Ханс даже не стал парировать щитом, пропустил ее над головой, пожертвовав при этом своим плюмажем на шлеме, который был раздроблен на мелкие кусочки. Выиграв при этом малую толику времени, он изо всей силы хлестнул своим оружием по незащищенному торсу соперника. Три шипастые гири кистеня впились в Буркхарда фон Хорнхаузена и впрямь, как жала скорпионов, при этом одна из них ударила по шлему в районе виска. От этого удара свет перед его глазами завертелся, и закованное в броню тело гиганта с лязгом и грохотом, отчетливо слышимым во внезапно наступившей тишине, свалилось на земную твердь.

– Виват! – вдруг заорал в восхищении польский рыцарь Януш из Гур.

– Виват! – подал голос злопамятный венгр Гуйд из Маромороша, которому вчера изрядно досталось от тевтонцев.

– Виват! – поддержали их и другие гости, в том числе и немцы, не входившие в состав ордена.

И только среди тевтонцев царило угрюмое молчание. И не потому, что они были сильно огорчены поражением Буркхарда фон Хорнхаузена, а по той причине, что он бы добрым приятелем маршала, лицо которого приобрело кислое выражение. Рыцари Тевтонского ордена хорошо знали мстительный нрав командующего, поэтому предпочли не высказывать своего отношения к происходящему на ристалище.

– На камнях Сирии печальной мой конь споткнулся. И в руке меч разлетелся, как хрустальный… – продекламировал довольный сверх всякой меры менестрель слова из рыцарской баллады – в виде эпитафии по Бурхарду фон Горнхузену; теперь он был совершенно уверен, что его кредит Хансу фон Поленцу обязательно к нему вернется, да еще и с прибылью. – Святой отец! – обратился он к монаху, который с удовлетворением поглаживал свое изрядно округлившееся брюшко. – А не желаете ли выпить во здравие сего храброго молодца?

– Еще как желаю, – жалобно ответил отец Руперт. – Жажда просто замучила меня. А мы не взяли даже флягу с пивом, хотя, нужно признаться, в Эльбинге оно совершенно скверное…

Кувшин, который Хуберт вчера стянул из винной кладовой, приказал о себе долго помнить, – монах и менестрель пиршествовали почти до утра, и теперь отец Руперт с надеждой бросал взгляды на изрядно потяжелевший после пира кошелек Хуберта. Он с удовольствием променял бы захватывающее зрелище рыцарских поединков на обшарпанную харчевню Мохнатого Тео.