Чтение онлайн

В его постели лежала Элизабет Бенке!

Как это могло произойти? Последнее, о чем Гереон мог сейчас вспомнить, был момент, когда она предложила ему перейти на «ты», после того как они опустошили бутылку рома и добрались до польского ликера «Данцигер гольдвассер». Затем они целовались. Это он еще помнил. Так принято, когда пьют на брудершафт. Но сколько? Как? И что было потом? Вопросы, на которые полицейский не мог ответить. Единственным ответом была его квартирная хозяйка, которая лежала рядом с ним в постели, вытянув свое пышное тело. Она зажмурилась на мгновение от дневного света и окончательно проснулась, а потом натянула на грудь одеяло.

– Доброе утро, – сказал комиссар, стараясь не выдать своего сарказма. И это стоило ему больших усилий.

– Доброе утро, – тихо, почти робко ответила фрау Бенке. Да, ей, по крайней мере, тоже неловко, подумалось Рату.

– Бог мой! – Взгляд женщины упал на будильник, который показывал девять часов. – Уже девять! Я давно должна была сделать завтрак! Вайнерт наверняка будет недоволен. – Она собралась вставать, замотавшись при этом в одеяло, но потом заметила, что она таким образом оставляет Рата совершенно обнаженным. Она размышляла, вставать ей или остаться в постели, когда в дверь постучали. После этого Элизабет Бенке опять быстро юркнула в кровать своего квартиранта и целиком исчезла под одеялом.

– Боже мой! Это Вайнерт! – услышал Гереон ее приглушенный шепот.

Дверь медленно открылась, хотя Рат не сказал «Войдите» или что-то в этом роде. И действительно, в дверь просунулась любопытная физиономия Бертольда Вайнерта.

– Доброе утро, соня, – сказал он и подмигнул ему. – Ты не можешь одолжить мне пару марок? Бенке сегодня еще не вставала, иначе я попросил бы у нее. Наверное, она заболела – даже завтрак не сделала. Но мне нужно в редакцию, и я не могу…

– Возьми сам. – Комиссар указал соседу на пиджак, висевший на напольной вешалке. В отличие от его халата, который вместе с пижамой образовывал беспорядочную кучу на полу между дверью и кроватью. Рат отчаянно надеялся, что Вайнерт не заметит синюю ночную рубашку их квартирной хозяйки, которая лежала с другой стороны кровати.

– Твоя девочка ушла? – спросил журналист, пытаясь найти портмоне во внутреннем кармане пиджака и снова подмигивая ему. Заговорщическая мина Вайнерта начала раздражать Рата. – Смотри не попадись! Бенке следит во все глаза. Я всегда отправляю своих домой еще вечером. К чему рисковать? А у вас это продолжалось всю ночь! А потом еще эта музыка! Бенке и так все время ворчит, когда ты включаешь эту свою негритянскую какофонию. – Он обернулся, как будто опасаясь, что Элизабет Бенке в любой момент может войти в комнату, и продолжил шепотом: – Прежде всего, скажи своей девушке, чтобы она в следующий раз вела себя потише. Она слишком громко хихикала! И не только… – Бертольд взял из портмоне купюру в десять марок. – Не то чтобы мне это не нравилось, но как к этому отнесется Бенке! – Еще раз подмигнув, он вышел из комнаты.

Рат откинул одеяло и увидел, что Бенке покраснела.

– Боже мой, надеюсь, что этот болтун ничего не пронюхал, – сказала она.

– Это действительно так? – спросил Гереон. – Вы действительно так громко смеялись этой ночью?

– А разве мы не пили на брудершафт? – Голос хозяйки звучал чуть обиженно.

– И переборщили с этим.

– Мы взрослые люди, господин Рат! То есть Гереон, – исправилась Элизабет, и ее квартирант вновь услышал в ее голосе энергичные нотки, как это было всегда. – Я бы тоже предпочла, чтобы сегодняшняя ночь осталась нашей тайной. Но что было, то было. Мы не должны вдруг делать вид, что не знаем друг друга.

– Извини, – сказал полицейский. Ему понравился всплеск темперамента этой женщины. Он заметил, как его это возбудило, и сильнее натянул одеяло.

Фрау Бенке встала. Теперь она, очевидно, может жить тем, что Гереон видел ее обнаженной. Она не предприняла ничего, чтобы прикрыть свою наготу, и ее пышные формы усилили его возбуждение, даже после того, как она натянула на себя ночную рубашку. Он повернулся на другой бок.

– Я сделаю завтрак, – сказала хозяйка и вышла из комнаты. Слава богу!

Комиссар еще некоторое время лежал в постели и размышлял. Элизабет Бенке была почти на десять лет старше его. Ее муж в 1917 году погиб на Эне. Рат вспомнил о женщинах в военном городке. Тогда, летом 1918 года, после начальной подготовки, они ждали приказа об отправке на фронт, чувствовали, что, возможно, наступили последние дни их юности. Свежее пушечное мясо, которое должны были бросить в мясорубку. Гереон помнил эйфорию того времени. Желание жить, которое питалось страхом смерти. Потные тела, которые катались в постелях, почти в отчаянии. Все женщины были старше их. Лет на десять и больше. И почти у всех были обручальные кольца. Их мужья еще сражались на фронте или погибли.

Рату как раз исполнилось восемнадцать, когда он отправился в Пруссию. Приказ о призыве был для него подобен смертному приговору. Он вспомнил об Анно, он не знал, что это был последний год войны, он мог только молиться, чтобы это безумие поскорее кончилось. Его мать плакала, когда ее младший сын стоял на вокзале, одетый в форму, и они прощались. Она боялась потерять еще одного сына. Старший погиб в первые дни войны. Анно, непогрешимый, вечный пример. Лишь в одном младший брат не хотел на него равняться: Гереон хотел пережить войну!

С этим желанием и небольшой надеждой он прибыл в гарнизон. Отчаянное ожидание. Они чувствовали себя, как заключенные в камере смерти. А потом война сразу закончилась. Прежде чем пришел приказ на марш и прежде чем Рат успел сделать хотя бы один-единственный выстрел во врага. Известие о мятеже в Киле быстро распространилось между ними. Были образованы Советы солдатских депутатов. Когда Гереону стало ясно, что никто не арестует его как дезертира, он просто снял форму и поехал домой. Назад в Кёльн. Его товарищи продолжили военные игры и в составе добровольческих корпусов боролись с коммунистами и с революцией. Но ефрейтор Гереон Рат послушался своего отца и стал полицейским. Ему опять дали оружие и письменный стол, за которым до войны сидел Анно Рат.

Комиссар отогнал воспоминания и посмотрел в окно. На улице было солнечно. Похоже, настал первый по-настоящему весенний день. Рат попытался вновь возродить ясные мысли в своей хмельной голове. Он рывком встал и направился в ванную. Ему надо было немедленно принять душ.

Только свежий воздух без остатка выветрил из него хмель. Гереон глубоко вздохнул и достал из кармана записку, которую ему написала Бенке. Луизенуфер. Новое жилье Алексея Ивановича Кардакова располагалось в Кройцберге. Название этой улицы пережило перемены времени. Несколько лет назад здесь еще проходил городской канал между Урбанхафен и Шпрее, а теперь дети играли на гигантской песчаной площадке, обустроенной над насыпной акваторией порта. Их смех и крики наполняли прозрачный воздух. После бесконечно длинной зимы, кажется, наконец пришла весна. Рат ненавидел берлинскую зиму с тех пор, как он однажды очень холодным мартовским днем вышел из поезда дальнего следования на Потсдамском вокзале, и Потсдамская площадь встретила его метелью и транспортным коллапсом. Холод поселился на улицах Берлина до самого апреля. И вот город обрел более радостный облик. Наконец-то. Гереон наслаждался короткой прогулкой от надземной железной дороги Коттбуссер Тор.