Вардананк
Шрифт:
За ним следовала большая толпа длинноволосых жрецов. После них вошли вельможи. Все члены совета выстроились у входа и смиренно склонились перед Михрнерсэ. По его знаку все прошли вперед и выстроились полукругом вдоль стен просторного зала. Затем он знаком пригласил могпэтан-могпэта сесть; тот выступил вперед и сел на подушки.
Михрнерсэ приподнял голову и, устремив чзор в окно, заговорил:
– Вот ответ армян на наш указ. Читать его должно скачала только перед самим царем царей. Выполним его повеление!.. А сейчас полагаю необходимым заявить вам: ответное послание написано языком красноречивым и в воинственном духе. Не могу не сказать, что некоторые из вас, возможно, восхитятся им… Разумеется, оно обосновано… Но дело не в красноречии и не в бессмысленной дерзости. Мы расширяем державу. И в настоящий час и в будущем нам предстоят большие сражения, у нас будет нужда в людях. Подумайте об этом!.. Выслушаем же повеление царя царей!.. – закончил он и спокойно махнул рукой. Это было знаком того, что заседание совета окончено. Все покинули зал.
Пота и Кодака Михрнерсэ так и не принял. На Гюта это унижение страшно подействовало. Он даже не пожелал поехать в лаерь под Нюшапухом, где его должны были встретить армянские князья и армянская конница.
Один Кодак оставался безмятежным, считая все происходящее естественным. Он много вращался в свете и знал, что подобное положение неизбежно при крупной игре.
– Бывает князь! – говорил он – Волна и набежит и спадет Жизнь – это буря.
Гют уже свыкся с философией Кодака. В отчуждении, которым его окружила Персия, беседы с Кодаком развлекали его, под чье же бывали и поучительны. Многое стало ясным для него в Персии.
– Что греха таить, князь, – продолжал развивать свою мысль Кода к – Людей, льстящих и раболепствующих, вообще не любят. Любят только смелых, со свободной речью и вольный нраьом. Мы поступаем и как первые и как вторые. Но мы не умели делать хорошо ни первое, ни второе. Пусть мы и унизимся, князь, если мы хсгим через это унихеиие возвыситься! Унижусь – ноги буду лизать, возвышусь – головы сниму!
– Если уж унизился – конец!.. – безрадостно отозвался Гют.
– Не всякое унижение есть унижение, князь! Оно остается унижением, если человек не мечтает возвыситься. Ты думаешь, я селю в ту ночь, когда мне вспоминаются побои Хосрова? Пятки мои он еще будет лизать! Недаром я сын конюшего сюнийца.
– Поэтому нас так приняли у Михрнерсэ! – бросил Гют.
– Ничего, лишь бы сердце было у нас чисто. Главное – не теряй самообладания и гордости. Ведь с навозом приходится дело името. Будь горд! Что такое их двор, или сам их азарапет, или этот взбесившийся медведь Азкерт?
– Гм! «Взбесившийся медведь»!
– задумчиво повторил Гют. – Однако перед ним дрожит вселенная…
Потянулись томительные дни. Гют почти не вставал с постели, ожидая приезда нахараров. Один лишь неугомонный Кодак повсюду шнырял, ко всему принюхивался, заводил знакомства с персидскими сановниками и втирался к ним в дружбу. Жизнь… Все могло пригодиться в жизни. Скоро прибудет марзпан, надо его спасать.
И Кодак старался разузнать через знакомых персидских сановников, какие настроения царят во дворце. Он узнал подробно, кто из придворных с кем дружит или не ладит; он рассказывал всем о Васаке, о его переходе в веру Зрадашта, о группировавшихся вокруг него вероотступниках, всюду создавал выгодное мнение о Васаке.
– Человек отрекся от своей веры, он служит делу, почему же подвергать его преследованиям? – говорили между собою придворные и не пропускали случая замолвить об этом слово самому Михрнерсэ.
В конце концов последний и сам начал подумывать о том, что если Азкерту не удастся добиться вероотступничества путем насилия, то это можно будет устроить через Васака.
– Внести раскол!.. – обмолвился он как-то перед одним из ближайшил сановников, по обыкновению устремляя задумчивый взор в одну точку – Вот и я говорю то же самое! – отозвался тот, заговорщически понижая голос, как будто кто-нибудь мог подслушать и помешать им. Затем он прибавил:- Не пренебрегай этим стариком, юсподин! Он очень многое знает, и из его рассказов можно очень многое выяснить.
– Что именно?
– То, что Деншапух притесняет Вехмихра и Ормизда; он подкапывается под марзпана и вредит делу. Его следовало бы отозвать…
Михрнерсэ спокойно ответил:
– Нет, пхсть останется! Пусть они с марзпаном соревнуются – это будет полезно для нашего дела. Нужно всех выслушивать и всем поддакивать. А они пусть следят друг за другом и все выведывают друг о друге. Точные сведения обо всем будут до нас доходить от них самих. Васак же в наших руках…
Кодак выдвигался. Он стал своим человеком у многих важных сановников, даже добился через них приема у Михрнерсэ. Тот присмотрелся к нему, расспросил его. Ему понравились смирение и образ мыслей Кодака.
Однажды Михрнерсэ вызвал его и стал расспрашивать о Васаке.
– Что он за человек?
– Честолюбец, государь! Чтоб не потерять звания марзпана, он все продаст. Поэтому Спарапет и не любит его…
– Нехорошо, что честолюбец! – прибег к хитрости Михрнерсэ.
– Он горяч и мстителен, – добавил Кодак. – Кровопролитие, избиения, яд – он на все способен для достижения намеченной цели…
– Что это за цель?
– Стать царем армянским! – рискнул Кодак, пытливо следя за впечатлением, какое производят его слова. Михрнерсэ задумался.
– С чьей же помощью надеется он стать царем?
– С твоей помощью, государь! Поэтому он сейчас и старается любой ценой провести дело с отречением от христианства. А если он и не станет царем, то дело ведь все-таки будет сделано! Он сильно тревожится, что звание марзпана может отойти к Варазвагану…
– Он сам говорил об этом?
– Да, и приказал мне опорочить Варазвагана в твоих глазах, чтоб быть спокойным за свое звание. Продажная душа, господин.
– Что же он может продать?
– Армению! Лишь бы остаться ее марзпаном!
Михрнерсэ это суждение понравилось. Он и сам держался о Васаке того же мнения и был доволен, что оно подтверждается со стороны. Это подавало ему новую мысль: опираясь на Васака, вызвать разлад между армянскими нахарарами. Михрнерсэ не возлагал особых надежд на применение силы в деле отречения армян от веры. Ответное послание ясно показывало, что персы натолкнутся на сплоченный, готовый к кровавой борьбе народ.
«Уж если они посвятили себя подвижничеству, то, действительно, ни меч и ни огонь их не возьмет!» – подумал Михрнерсэ.