Вардананк
Шрифт:
Остальные нахарары – и сторонники и противники Вардана – также выразили согласие с его словами.
– Много мы думали, много и спорили. Бились, чтоб отыскать слово мира для царя царей. Но слово мира, направленное тирану, – это согласие покориться ему, пойти на предательство и смерть! И да поможет нам бог!
– Да поможет нам бог! – грянул народ. Вардан загорелся:
– Предки наши завещали нам защиту отчизны. Ценою своей крови отстояли они свободу и отчизну и нам оставили завет – хранить неприкосновенными святыни эти. Защитим же завещанные нам сокровища! Умрем, но не отдадим врагу ничего!
– Умрем, но не отдадим! – загремел мощный многоголосый ответ народа.
Тяжелое дыхание толпы, власть ее тысячеокого взгляда подавляли всякое сопротивление. Развеялись, как дым, раздумье и словопрения, козни и интриги. Страна всколыхнулась, сдвинулась непоколебимо и бесповоротно.
Вардан почувствовал, что наступил решающий миг. Медлить далее было бы опасно.
– Братья! – возвысил он свой голос. – Указ требует от нас ответа. Дадим же достойный ответ!
– Истинно!.. Дадим ответ! – подхватили многие князья, и лишь Гадишо многозначительно переглянулся с Гютом и Артаком Рштуни.
– Святейший отец! – обратился Вардан к католикосу. – Пробил час. Повели приступить к составлению ответа!
– Да ниспошлют нам святыни наши и наша совесть должную мудрость! – провозгласил католикос. – Приступим!..
Заполнившая храм масса нахараров, духовенства, народа и воинства опять всколыхнулась. Тысячи голов поднялись к небу.
Когда движение замерло и рокот утих, католикос обратился к Езнику Кохпаци, Гевонду и Егишэ:
– Повелеваю вам, отец Езник, и тебе, отец Гевонд, равно как и тебе, брат Егишэ, – пишите опровержение учения маздаизма!.. Господь наш и народ армянский да будут вам оплотом!
– Аминь!.. Аминь!.. Аминь!.. – мощным эхом откликнулось слово народного одобрения.
Тотчас воцарилось спокойствие, какое нисходит на людей, переступивших порог смертельной опасности, будь то посреди бешено стремящегося потока, перед отверстой пастью хищного зверя или под мечом врага, – миг высшего напряжения и одновременно высшего спокойствия. Еще момент – и пройдена черта, поздно будет отступать, «свершилось»!
Волна надежды, мужества и боевого воодушевления подхватила всех. Пронесся вздох облегчения. Люди начали перешептываться, появилась улыбка на лицах… Все почувствовали, что свершилось таинство обета, все присягнули на единение. Это сознание так властно овладело всеми, так ярко сверкало у всех в глазах, что высказаться против него уже никто не мог.
Гадишо опустил голову, и это удручающе подействовало на его сообщников. Они также смотрели понуро, молча выжидая, как будут развиваться события далее.
И покуда каждый воспринимал происходящее по-своему – кто с воодушевлением, а кто и с малодушием, – три человека, весьма между собой несхожих по строю мыслей и по натуре, сидели, поджав скрещенные ноги под себя, с дощечками для письма на коленях и набрасывали на пергаменте черновик ответа.
Наконец, Езник, человек трезвого ума, привыкший подчинять чувства разуму, подал знак Гевонду и Егишэ, что пора объединить и отделать все написанное. Он взял их рукописи, просмотрел, сделал нужные указания и изменения, перечитал все снова и, встав, сообщил во всеуслышание, что ответ готов.
По храму пробежал шепот, все замерли.
– Читай! – повелел католикос Гевонду.
Гевонд взял в руки текст и стал размеренно, четко читать суровым своим голосом:
– «Католикос армянский Овсеп с братией от старших пастырей и до самых младших в миролюбии великом шлет привет тебе, Михрнерсэ, великому азарапету арийцев и не арийцев, наивеличайшему Спарапету арийцев!..»
Это было общепринятой и пристойной формой обращения, от которой не пожелал отказаться Езник Кохпаци хотя бы во имя сохранения собственного достоинства.
Затем в ответе давалось толкование сущности христианства, составленное Езником как с исключительной смелостью, так и с глубокой философской обоснованностью. Мир был им представлен как некое многообразие веществ, управляемых высшим и всесильным началом.
Внимая ему, участники собрания как бы впервые почувствовали силу и красоту высокой мысли. Полемизируя с Михрнерсэ, которого в стране арийцев прозвали эрпэтан-эрпэт – то есть главой знатоков, толкователей закона, – Езник в ответе намеренно обращался к нему следующим образом:
– «Когда бы ты хоть малость откинул в сторону стремление власть свою раздуть и как равный с равными в спор вступил, признаем мы, что в чем-либо ином ты был бы мудр весьма…»
Артак, стоявший с Атомом чуть поодаль и напряженно прислушивавшийся к чтению, задумался. Гевонд читал дальше:
– «Мир материален, и все его вещества различны и друг другу противоположны. Но един творец всех противоречий, сводящий их всех воедино и любовью примиряющий их друг с другом. Умеряет он жар огня прохладой воздуха, жестокую суровость воздуха – жаром огня, равно как и дробит на мельчайшие частицы землю трением ее о затверделое гладкое дно воды…»
«Вот как следует приступать к войне! – подумал Артак. – Необходимо вначале подавить дух арийцев… Молодец, отец Езник, славно ты начинаешь!..»
– «Но если ошибаешься ты по неведению твоему, – читал меж тем Гевонд, – то мне, достоверно все это ведающему, следовать за тобой в заблуждении твоем не подобает…»
Гевонд потрясал своей львиной гривой, голос его рокотал под сводами храма, воспламенял сердца.
Пока ответ еще касался вопросов богословия, он действовал на разум слушателей. Но когда Гевонд подошел к боевой части, народ дрогнул, хлынул вперед и обступил его. И вот послышались слова:
– «От веры нашей не отторгнут нас ни ангелы и ни люди, ни меч и ни огонь! Отныне обо всем том, что здесь изложено, ты нас уже не спрашивай, ибо обет веры нашей дан нами не смертному, чтоб могли мы обмануться, подобно дитяти, – господу богу дан наш обет, и нерушим он, и не будет отказа от него ни ныне, ни присно, ни во веки веков!..»
Гевонд закончил чтение, неровными шагами приблизился к католикосу и дрожащей рукой протянул ему пергамент.
– Приемлете ответ сей? – обратился католикос к нахарарам, к духовенству и к народу.