Чтение онлайн

Я отвернулся от них. Даже ткань обжигала мне лицо.

– Мягко, спокойно, – сказала Бьянка. – Вдохни воздух, вот так, и не бойся.

Я долго пролежал, паря на грани сознания и забытья, испытывая бесконечную благодарность за то, что их голоса звучат не очень громко, а прикосновения не слишком резки. Но потеть было отвратительно, и я отчаянно жаждал оказаться где-нибудь в прохладном месте.

Я метался в постели и один раз даже попытался встать, но почувствовал жуткую тошноту, до рвоты. С огромным облегчением я осознал, что меня уложили обратно.

– Не отпускай мои руки, – вновь услышал я голос Бьянки.

Ее пальцы коснулись моих – такие маленькие и очень горячие, горячие, как все вокруг, горячие, как ад... Но мне было слишком плохо, чтобы думать об аде, слишком плохо, чтобы думать о чем-нибудь, кроме того, чтобы меня наконец вырвало в таз и чтобы вокруг меня разлилась спасительная прохлада... Хоть бы кто-нибудь открыл окна! Да, я понимал, что на улице зима, но разве это могло иметь значение. Мне так хотелось, чтобы открыли окна!

Вероятность смерти казалась мне досадной помехой, только и всего. Гораздо важнее было избавиться наконец от всех ужасных ощущений, и никакие мысли о душе и о загробном мире меня не волновали.

И вдруг все резко изменилось.

Я почувствовал, что взмываю вверх, как будто кто-то схватил меня за голову и пытается протащить сквозь балдахин и дальше – сквозь потолок комнаты. Взглянув вниз, я, к своему великому изумлению, увидел себя лежащим на кровати. Причем совершенно отчетливо, словно никакого балдахина над постелью и не было.

Я и представить не мог, что так красив. Только пойми меня правильно: тогда я отнесся к этому открытию совершенно бесстрастно и только отметил про себя: «Надо же, какой красивый мальчик. Как щедро одарил его Бог. Смотри, какие у него длинные тонкие пальцы, смотри, какие темные, рыжевато-коричневые волосы...» Я всегда был таким, но не сознавал своей привлекательности. Впрочем, откровенно говоря, я об этом и не задумывался, меня мало интересовало, какое впечатление производит моя внешность на тех, с кем приходилось сталкиваться в течение жизни. Я не верил льстивым речам. Страсть, которую испытывали ко мне многие из окружающих, вызывала во мне только презрение. Даже вожделение моего господина казалось мне проявлением слабости и заблуждения. Но теперь я понял, почему люди при виде меня буквально теряли голову. Тот мальчик, что умирал на постели, тот мальчик, что стал причиной всеобщих рыданий, казался воплощением чистоты, воплощением юности, стоящей на пороге жизни.

Единственное, что казалось нелогичным, это смятение, царившее в огромной комнате.

Почему они все плачут? В дверях я увидел знакомого священника из соседней церкви и заметил, что мальчики спорят с ним и не позволяют приблизиться к постели, опасаясь, что я могу испугаться. Все происходящее представлялось мне бессмысленным. Почему Рикардо в отчаянии заламывает руки? Чего ради суетится Бьянка, зачем она носится с этой мокрой тряпкой и лихорадочно шепчет мне какие-то ласковые слова?

«Ох, бедный мальчик, – подумал я. – Если бы ты знал, какой ты красивый, ты мог бы испытывать к окружающим побольше сочувствия, мог бы считать себя немного сильнее и быть более уверенным в собственных возможностях, в способности добиться чего-то самостоятельно. Ведь ты играл с людьми в коварные игры только потому, что не верил в себя и даже не знал, какой ты на самом деле».

Нелепость ситуации виделась мне совершенно отчетливо. Но я покидал этот мир! Тот же поток воздуха, который вытолкнул меня из лежавшего на кровати очаровательного молодого тела, увлекал меня еще выше – в туннель, где яростно шумел ветер...

Ветер захлестнул меня, окончательно затащил в тесное пространство туннеля, и я увидел, что нахожусь в нем отнюдь не один, что в него попали и другие – и теперь они тоже кружатся в непрекращающемся яростном вихре. Я заметил, что они смотрят на меня, увидел их открытые, искаженные мукой рты. Меня тянуло по туннелю все выше и выше. Я не чувствовал страха, но испытывал ощущение обреченности. Я ничем не мог себе помочь.

«Вот в чем заключалась твоя ошибка, пока ты был тем распростертым на постели мальчиком, – думал я. – Но теперь все действительно безнадежно». И в тот момент, когда я пришел к этому выводу, я достиг конца туннеля. Он исчез – словно растворился. Я стоял на берегу прекрасного сверкающего моря.

Волны не замочили меня, но я их помнил и сказал вслух:

– Наконец-то я здесь, я добрался до берега! А вот и стеклянные башни!

Подняв голову, я увидел, что до города еще далеко, что он лежит за цепью зеленых холмов, что к нему ведет тропа, а по обе ее стороны раскинулись целые поля ярких роскошных цветов. Я никогда не видел таких цветов, никогда не видел лепестков такой формы и в таких сочетаниях, и никогда за всю жизнь глазам моим не открывались такие краски и оттенки. В палитрах художников для этих красок названий не было. Я бы не мог определить их теми немногочисленными и неадекватными терминами, что были мне известны.

«О, в какой восторг привели бы венецианских художников такие краски, – думал я, – и представить только, как бы они преобразили наши работы, как бы они воспламенили наши картины, если бы удалось найти их источник, растолочь их в порошок и смешать с нашими маслами. Но какой в этом смысл? Картины больше не нужны».

Все великолепие, которое можно запечатлеть в красках, открылось в этом мире. Я видел его в цветах. Я видел его в пестрой траве. Я видел его в бескрайнем небе над собой, уходившем далеко за ослепительный город, который тоже сверкал и переливался грандиозным, гармоничным сочетанием красок, смешавшихся, мигающих, мерцающих, словно башни города были сделаны не из мертвой или земной материи, а из волшебной бурлящей энергии.

Меня переполняла огромная благодарность – я отдался ей всем моим существом.

– Господи, теперь я вижу, – произнес я вслух. – Я вижу и понимаю.

В тот момент мне действительно предельно ясно открылся подтекст этой разносторонней и постоянно усиливавшейся красоты, этого трепетного, светящегося мира. Он до того исполнился смыслом, что я нашел ответы на все вопросы и все наконец-то окончательно разрешилось. Я вновь и вновь повторял шепотом слово «да». Я, кажется, кивнул, а потом выражать что-то словами показалось мне полным абсурдом.

В этой красоте сквозила великая сила. Она окружила меня, как воздух, ветер или вода, но она не имела к ним отношения. Она была гораздо более разреженной и глубинной и, удерживая меня с внушительной силой, тем не менее оставалась невидимой, лишенной ощутимой формы и напряженности. Этой силой была любовь.

«О да, – думал я, – это любовь, совершенная любовь, и в своем совершенстве она наполняет смыслом все, что я когда-либо знал и испытал: каждое разочарование, каждую обиду, каждый ложный шаг, каждое объятие, каждый поцелуй... Все это было только предзнаменованием божественного приятия и добра, ибо дурные поступки показывали, чего мне недостает, а хорошие – пусть даже только на мгновение – приоткрыли завесу над тайной истинной любви...»