Вальс в темноту

Луи Дюран, человек из Нового Орлеана.

Том, его слуга.

Тетушка Сара, сестра Тома.

Джулия Рассел, женщина, которая приезжает из Сент-Луиса, чтобы выйти за него замуж.

Аллан Жарден, его компаньон.

Симмс, банкир.

Комиссар полиции Нового Орлеана.

Берта Рассел, сестра женщины, которая приезжает, чтобы выйти замуж за Дюрана.

Вальтер Даунз, частный детектив из Сент-Луиса.

Гарри Ворт, полковник Конфедеративной армии в отставке.

Бонни, которая некогда была Джулией.

Персонаж, который не появляется в этой книге.

«Билли» — имя на обгоревшем клочке бумаги, невидимая фигура за окном, украдкой стучащая в дверь.

Заиграла беззвучная музыка. Появляются танцующие, медленно образуют пары. Начинается вальс.

Солнце светило ярко, небо сияло голубизной, время было — май. Новый Орлеан представлялся раем, а рай, должно быть, являлся еще одним Новым Орлеаном, ничего лучшего просто нельзя было придумать.

В своей холостяцкой квартире на Сент-Чарльз-стрит Луи Дюран облачался в одежду. Не впервые в этот день, ибо солнце поднялось уже высоко, и он уже несколько часов как встал и был на ногах; но по случаю знаменательного события. Это был день непростой, это был тот самый день. День, который однажды наступает в жизни мужчины, и теперь наступил для него. Поздно, но все-таки наступил. Вот он, этот день. Сегодня.

Он уже не молод. Он не от других это услышал, он сам так решил. Нельзя сказать, что он состарился. Но для такого события он уже не слишком молод. Ему тридцать семь.

На стене висел календарь, где за первыми четырьмя отодранными листочками открылся пятый. Наверху посередине было прописано: «Май». С двух сторон от этой надписи красовались наклонные витиеватые, причудливо оттененные цифры, сообщавшие, что идет 1880 год. Внизу грифельным карандашом были зачеркнуты находящиеся в маленьких квадратиках первые девятнадцать чисел. А вокруг двадцатого красный, словно бычий глаз, жирный круг, обведенный уже восковым карандашом. Карандаш несколько раз прошелся по одному и тому же месту — как будто уж и не знали, как сильнее выделить это число. А следующие за ним цифры никак не были отмечены — это будущее.

Он надел рубашку с накрахмаленными кружевными манжетами, которую с такой любовью выстирала и выгладила для него маман Альфонсин, превратившая каждую сборку в произведение искусства. На запястьях манжеты были схвачены серебряными запонками со вставками из граната. В кружевной воротничок-жабо, расходящийся веером вниз от подбородка, он продел булавку, традиционно необходимую деталь в наряде хорошо одетого мужчины. В данном случае она представляла собой нагромождение мелких бриллиантов, дополненное с обоих концов двумя рубинами.

Из кармана на правой стороне его жилета к карману слева, отягощенному увесистой глыбой часов, тянулась золотая цепь с толстыми звеньями, сразу бросавшаяся в глаза, как оно и было задумано. Ибо что же это за мужчина, если у него нет часов? И что же это за часы, если они не показывают достоинства их владельца?

Этот пышный воротник над плотно облегающим жилетом придавал ему вид напыжившегося голубя. Впрочем, в данный момент грудь его и так распирало от гордости.

На бюро, перед которым он стоял, приводя в порядок прическу, лежала пачка писем и дагерротип.

Прервав свои приготовления и отложив щетку для волос, он взял письма в руки и быстро, одно за другим просмотрел их. На первом стояло заглавие: «Общество Дружеской Переписки — Сент-Луис, штат Миссури — Ассоциация Благородных леди и Джентльменов», и начиналось оно написанными изящным мужским почерком словами:

Следующее начиналось фразой, выведенной еще более изящным почерком, на этот раз женским: «Любезный мистер Дюран…» — и заканчивалось так: «С уважением, мисс Дж. Рассел».

Следующее: «Дорогой мистер Дюран… Искренне Ваша, мисс Джулия Рассел».

Следующее: «Дорогой Луи Дюран… Ваш искренний друг, Джулия Рассел».

Затем: «Дорогой Луи… Ваш искренний друг, Джулия».

И затем: «Дорогой Луи… Искренне Ваша, Джулия».

А затем: «Луи, дорогой… твоя Джулия».

И наконец: «Луи, мой возлюбленный… Твоя нетерпеливая Джулия!»

В этом письме был еще и постскриптум: «Когда же наконец наступит среда? Я считаю часы до отплытия парохода».

Снова сложив их по порядку, он любовно и нежно похлопал пачку, чтобы подровнять. Потом положил их во внутренний карман пиджака, тот, что у сердца.

После этого он поднял с бюро небольшой дагерротип на плотной бумаге и долго, с восхищением созерцал его. Предмет его обожания был уже немолод. Не старуха, конечно, но и девочкой ее тоже не назовешь. Резкие, выступающие черты, отмеченные печатью прожитых лет и подступающих перемен. Четко очерченные губы скоро сложатся в язвительную усмешку. Глубоко запавшие глаза возвещают близкое появление «гусиных лапок». Пока еще их нет, но вот-вот появятся. Основа заложена. Нос с небольшим изгибом со временем сделается крючковатым. Слегка выдающийся подбородок резко выступит вперед.

Она не красавица. Ее можно назвать привлекательной, ибо ее привлекательность — в глазах того, кто на нее смотрит.

Ее темные волосы собраны на затылке в узел, а небольшая прядь, зачесанная на другую сторону, падает челкой на лоб — так уже давно вошло в моду. Собственно говоря, настолько давно, что потихоньку, незаметно начинает выходить.

Единственный видимый глазу предмет туалета — черная бархатная лента, плотно обвязанная вокруг шеи, ибо все, что ниже, тонет в коричневых разводах фотографической ретуши.