Чтение онлайн

Но незнакомец, чье лицо так и осталось для нее тайной, был столь загадочен, что она уже готова была считать случившееся просто игрой воображения.

Однако стоило ей только начать размышлять об этом, как она снова и снова обнаруживала себя в его объятиях, ощущала силу его рук и нежность губ.

Вновь в ушах у нее звучала небесная музыка изумрудной листвы Венского леса, уносящая ее в бескрайние просторы звездного неба.

И все же это было слишком прекрасно, чтобы оказаться правдой.

За завтраком Гизела твердила себе, что должна наконец спуститься с небес на землю и думать только об отце.

Он по-прежнему выглядел уставшим, но был, как мальчишка, взволнован предстоящей поездкой в город. Наконец-то он покажет дочери Вену и встретится с друзьями своей юности!

– Я знаю, где живет Иоганнес Брамс! – восклицал он. – Фрау Бубин дала мне его адрес.

– Мне кажется, папа, что в первую очередь нам следует посетить управляющего одного из театров и попробовать заключить контракт.

– Да они все только и ждут меня! – быстро ответил Пол Феррарис, но по тону, которым были произнесены эти слова, Гизела заключила, что на самом деле он совсем не уверен, что это так.

В Придворном театре их встретили очень почтительно и сразу же проводили в кабинет управляющего. Гизела не сомневалась, что это полностью заслуга Миклоша.

Управляющий оказался пожилым тучным человеком. Когда он увидел известного музыканта, его блестящая лысина порозовела от удовольствия, и он громко воскликнул:

– Герр Феррарис! Глазам своим не верю! Добро пожаловать в Город Музыки!

– Вы слышали о моем успехе в Париже? – осторожно спросил Пол.

– Разумеется! А теперь вы очень нужны нам! Дальше все пошло как по маслу. И уже через два дня Пол Феррарис принимал участие в репетициях представления, которое должно было состояться в конце недели.

Режиссер восклицал:

– Вы нужны нам позарез! У нас есть знаменитый баритон Фердинанд Джаггер, и скрипичное соло в вашем исполнении создаст изумительный, утонченный контраст, который станет гвоздем программы!

Поль Феррарис помолодел лет на десять.

– Они слышали обо мне! Я же тебе говорил! – взволнованно твердил он Гизеле.

– Разумеется, папа. Я никогда не поверю, что в Вене за все эти годы не получили ни одного известия из Парижа или Брюсселя.

И вот, сидя в ложе, Гизела возносила Богу благодарственные молитвы. Как она радовалась, что отец вновь выглядит таким счастливым. Быть может, успех в Вене поможет ему забыть о страданиях последних лет.

Когда была жива мать, Гизелу обычно оставляли дома, а если и брали с собой на концерт, то сажали в зрительном зале, и ей строго-настрого запрещалось заходить за кулисы.

И теперь Пол Феррарис не знал, как с ней поступить.

Оставлять ее в отеле одну он не мог, это было очевидно. В то же время ему не хотелось, чтобы она общалась с организаторами концерта и сидела вместе с ними в партере.

– Но ведь они такие же артисты, как и ты, – возражала Гизела. – И потом, мне интересно с ними познакомиться.

– Твоей матери это бы не понравилось, – твердо отвечал ей отец, и у Гизелы не было особого желания с ним спорить.

Он договорился с управляющим, и для Гизелы это кончилось заточением в ложе. «Как будто я дикий зверь», – с хмурой улыбкой говорила себе Гизела.

Впрочем, вслух протестовать она не решалась, тем более что здесь никто не мешал ей наслаждаться красотой и убранством театра. Гизеле он представлялся самым лучшим из всех театров, несмотря на то что Королевский столичный театр был гораздо величественнее и больше.

Гизеле очень хотелось побывать в Доме оперы, но у нее не было времени, чтобы осматривать достопримечательности, потому что отец репетировал буквально от зари до зари.

– Я так давно не упражнялся по-настоящему, что теперь играю из рук вон плохо! – восклицал он. – Не могу же я позволить себе опозориться перед венской публикой, великими ценителями музыки. Это погубит мою репутацию. Я должен использовать каждую свободную минуту, чтобы репетировать.

– Папа, вы играете великолепно!

Тем не менее Гизела понимала его беспокойство. Жители Вены не думали ни о чем другом, кроме музыки, и если они ни на чем не играли, то пели.

Наблюдая за репетициями оркестрантов, Гизела сама убедилась, что отец был прав, говоря, что искусство музыкального исполнения достигло в Вене совершенства.

Оркестр закончил играть, и режиссер произнес из партера:

– Пол Феррарис. На сцену вышел отец.

Даже в обычной, повседневной одежде, которую он надевал на репетиции, он был способен затмить любого мужчину в театре.

Пол Феррарис мог сколько угодно называть себя австрийцем, но при этом все равно оставался англичанином.

– Чувство собственного достоинства у англичан в крови, – сказала как-то Гизеле мать, – и я горжусь, что мой муж, и я, и ты, моя дорогая, – мы все принадлежим к этой великой нации.

– Только не говори так при нем! – заговорщицки прошептала Гизела.

И обе заулыбались, зная, как ревностно отец пытается доказать всем, что он настоящий австриец и в мыслях, и в словах, и на деле.

Поль Феррарис обвел взглядом зал и, подложив белоснежный шелковый платок, поднес к плечу свою любимую скрипку. Гизела с гордостью подумала, что ни у одной девушки нет такого замечательного отца. Смычок взмыл вверх, дирижер взмахнул палочкой, и зал заполнили волшебные звуки концерта для скрипки с оркестром Вольфганга Амадея Моцарта.

Чарующая музыка унесла Гизелу далеко отсюда, и она вновь оказалась в Венском лесу, напоенном ароматом необыкновенных цветов. Ей казалось, что музыка доносится не со сцены, а звучит в чаще леса, где танцуют прекрасные нимфы. Руки Миклоша вновь коснулись ее, и она опять почувствовала его объятия, в которых ей было так хорошо и спокойно.