Чтение онлайн

– Я всегда мечтала увидеть цыган, послушать их песни, посмотреть их танцы!

– А я с удовольствием бы научил вас танцевать чардаш, – сказал Миклош, – этот замечательный танец. Раньше его исполняли на праздниках, он ведет начало от цыганских народных плясок и сохранил самобытную свежесть, волшебство и задор, страстность, граничащую с безумием, и цыганскую невыразимую тоску.

Его интонации становились все проникновеннее, и с величайшим отчаянием в голосе он произнес:

– Именно эти чувства я испытываю, когда думаю о тебе!

– Ну почему? Почему? – воскликнула Гизела. – Я… по-прежнему… ничего не понимаю!

– Если бы ты знала, как мучительно для меня говорить об этом! Но я уважаю тебя не меньше, чем преклоняюсь пред тобой, и не могу допустить, чтобы между нами пролегла тень обмана. Ты должна знать правду. Для нашей семьи музыка всегда связана с цыганами или наемными музыкантами, чьи услуги мы оплачиваем.

В его голосе слышалась боль и бесконечная тоска.

– Вы… вы… хотите сказать… – начала Гизела.

– Я хочу сказать, моя прекрасная нимфа, – произнес Миклош, – что моя семья никогда не примет тебя, потому что твой отец – музыкант!

Гизела остолбенела.

На мгновение ей показалось, что она ослышалась.

– Я бесконечно уважаю твоего отца, – продолжал Миклош. – Он великий скрипач, и я уверен, что после сегодняшнего выступления он займет почетное место в музыке вместе с Гайдном, Бетховеном, Листом и, конечно же, Брамсом. Но мои родственники… Я не могу позволить, чтобы ты оказалась в таком положении, когда тебя могут унизить, осмеять или даже оскорбить – а это может случиться, если ты станешь моей женой.

Гизела видела, какие муки испытывал Миклош, говоря ей эти слова, и когда они были произнесены, ей показалось, что между ними встала стена.

Сжав кулак так, что побелели костяшки, Миклош в отчаянии ударил по столу, и бокалы жалобно зазвенели.

– Тысячи раз я обдумывал это снова и снова, – воскликнул он, – в надежде отыскать хоть какое-то решение, но не отыскал!

Гизела сидела не шелохнувшись. Она лишилась дара речи.

Перед глазами все расплывалось от слез. Казалось, в мире не может существовать такой боли, которую она испытывала сейчас. Как ей хотелось, чтобы это был сон, ночной кошмар, наваждение! Но она знала, что это происходит наяву, и оттого страдала еще больше.

– Я не знаю, что делать, – упавшим голосом сказал Миклош. – У нас нет выбора, и счастливый конец невозможен. Если мы поженимся, ты всю жизнь будешь мучиться, моя нежная и ранимая нимфа, а я буду бессилен тебе помочь. Но если мы сейчас расстанемся, то ввергнем себя в пучину горьких страданий, которые будут еще сильнее оттого, что мы никогда не сможем забыть о тех минутах божественного счастья, которое нам довелось испытать.

– Это правда, – прошептала Гизела. – Быть рядом с вами… подобно райскому… наслаждению…

– Я пытался уехать, но любовь оказалась сильнее, – сказал Миклош.

– А… теперь?

– Теперь я должен сделать то, чего не сделал после того, как поцеловал тебя в Венском лесу.

Он тяжело вздохнул.

– Ты знаешь, что тогда я уехал, но на полпути домой решил, что должен вернуться и убедиться в том, что я ошибся и ты не можешь быть столь божественно прекрасной. Но, вернувшись, я понял, что погиб и пропал навеки.

– Вы… правда… любите меня?

– Если бы я не любил тебя с такой силой, я бы просто женился на тебе, – с горечью ответил Миклош. – Но именно потому, что я люблю тебя больше жизни, я не имею права стать причиной твоего несчастья.

– Но… как же я… смогу быть счастливой… без вас?

– Ты еще очень молода, ты забудешь меня, – произнес он.

– А вы… тоже… меня позабудете?

– Это разные вещи, – ответил он.

– Нет, – возразила Гизела, – я знаю, что у меня нет никакого опыта в отношениях с мужчинами, и может быть, я выгляжу наивно… Но мое чувство к вам настолько всепоглощающе, настолько чисто и непорочно, так совершенно и так велико, что я никогда не смогу забыть вас.

– Тебе кажется так сейчас, – сказал ей Миклош. – Милая, ты даже не подозреваешь, какими тяжелыми и разрушительными могут быть отношения между соперничающими женщинами и даже мужчинами, какие ядовитые стрелы способны они пускать друг другу в самое сердце и как долго кровоточат раны, нанесенные презрением и насмешкой. Ты слишком чиста и неискушенна, чтобы знать об этом!

– Я… понимаю, о чем вы… говорите… – сказала Гизела. – Мне кажется, я… могу допустить, что вы… поступаете… правильно.

– Это ложь! – с бессильной злостью воскликнул он. – Я люблю тебя и хочу быть с тобой! Это чувство останется со мной до самой моей смерти.

Справившись с собой, он посмотрел на нее и мягко проговорил:

– Мне никогда не забыть, как я держал тебя в объятиях. Как мы поцеловались – и мир исчез, растворился в великом блаженстве. Но на мне лежит большая ответственность, у меня есть обязанности по отношению к семье. Как мне защитить тебя, не пренебрегая ими?

– Я вижу, что это невозможно, – сказала Гизела. – Из-за того, что я дочь простого музыканта, ваши родственники не смогут признать меня достойной стать вашей супругой.

– Это ужасно, но еще ужаснее семья, раздираемая враждой и раздорами.

– Вы говорите так… словно вам… это уже знакомо.

– Венгры не признают компромиссов, – сказал Миклош. – Если они любят, то до последнего вздоха, если ненавидят, то сила их ненависти способна разрушить весь мир.

Внезапно он протянул Гизеле обе руки и воскликнул:

– О милая, как я люблю тебя за то, что ты пытаешься понять меня! И как мучительно мне сознавать, что я не в силах найти решение!

Он порывисто склонился к Гизеле и покрыл ее пальцы поцелуями, страстными и горькими одновременно.

– Пойдем, я хочу прогуляться с тобой среди деревьев, чтобы хоть ненадолго насладиться обществом прекрасной нимфы.

Он взял ее за руку и повел по дорожке вглубь леса вдоль увитой плющом балюстрады. Справа от них возвышались стройные ряды деревьев, а слева громоздились огромные валуны, поросшие мягким мхом.