Чтение онлайн

Раньше-то доводилось ходить в атаку по-старинке: с пикою наперевес, аль с шашкою в руке, ведя своих казаков в лихой рубке, а тут — иная стать. Стою на подножке шагохода, гляжу с трёхметровой высоты — эдакий великан, а всё одно — подмывает во всю глотку кричать от нахлынувшего азарта! Впереди земля стонет от наших снарядов, вражья же артиллерия, почуяв неладное, притихла — видать, смекнули, что мы контрбатарейный огонь затеяли. А мы летим, колыхаясь, перемахиваем воронки да рвы. Поле-то всё перепахано, изуродовано железом да попытками закрепиться; то тут, то там — ячейки стрелковые, а в них солдатики застыли в вечном, мёртвом сне.

— Семь, восемь! — отсчитывал я залпы наших пушкарей, скаля зубы в хищной усмешке.

Наш «Скоморох» с лязгом перемахнул брошенную линию траншей, и до окраинных домов осталось рукой подать — полдороги позади. Едва отгремели девятый и десятый выстрелы, как со стороны нашего холма зашлись в истеричном лае пулемёты. Мир вмиг будто стал вязким, словно сгущёнка — тягучим и медленным. Видел отчётливо, как трассеры вгрызаются в бревенчатые стены, как крупный калибр ворошит японскую траншею, превращая землю в кровавое месиво.

Когда подлетели ближе, я заприметил расчёт пулемётный — притаились, черти, в воронке за траншеей. Щербак, поди, тоже их углядел: довернул махину корпусом и полоснул короткой, злой очередью. С семидесяти шагов снаряды тридцать седьмого калибра не оставили супостатам ни единого шанса — разметало их тушки в клочья, да и сам пулемёт превратило в груду искорёженного металла.

Японские солдаты, было пришедшие в себя в окопах меж изб, попытались было огрызнуться, да куда там — стоило кому голову поднять, как он тут же валился в грязь. Наши «Скоморохи» по флангам не скупились, не жалели свинца — короткими, хлесткими очередями заливали пространство, намертво прижимая супостата к земле. В этот миг наш «Лешка» на окраине присел, словно приготовившись к прыжку, и мы с Сашком споро спрыгнули на грунт.

— Эх, пошла лава! — взревел я, свистнул так, что в ушах зазвенело, и первым рванул в улочку, ныряя прямиком в окоп к ошарашенным японцам, которые даже моргнуть не успели, как смерть к ним заглянула.

В стрелковой ячейке двое сидели, пригнувшись, боясь свет белый увидеть. Я с ходу — раз! — шашкой одного уколол, прямо под ключицу, в самую грудь. Второй сунулся было винтовку вскинуть, да куда ему супротив нагана: пристрелил я его, не дав и прицелиться.

— Ура-а-а! — разнёсся над полем громогласный клич со стороны нашего холма.

Левый «Скоморох», прекратив беглый огонь, подался вперёд, и над моей головой загрохотали крупные калибры: то машина Щербака вступила в дело. Он не стал отсиживаться, выкатился боком на улицу, поджавшись к земле, словно хищник, и пустил в ход свои пушки. Всё, что мешало — телеги, деревянные щиты, заборы — превращалось в щепу под этим железным напором, а любое живое существо, вздумавшее высунуться, тут же находило погибель.

Справа, через здание от меня, что-то тяжело ухнуло — видать, правый шагоход вскрыл подозрительную точку прямой наводкой из торпедного аппарата. Слева защёлкал револьвер Сашки Алексеева; он, обогнув соседнее строение, тоже вышел на главную улицу. Ему достались дворы, мне же — центральный проезд. Выждав, пока пулемётный треск на секунду стих, я выскочил из своего окопа и по-пластунски рванул к следующему. Внутри нашёл лишь обрубок — верхнюю часть тела японского стрелка, которому снарядом начисто снесло грудь во время артобстрела.

Вкатившись в новую ячейку, я огляделся. До Щербака оставалось всего шагов десять. Я осторожно выглянул за угол ближайшей постройки — и сердце ёкнуло. Там, в переулке, скапливались японцы: человек пять, наготове, с гранатами в руках. Собрались, ироды, кинуться в самоубийственную атаку на наш шагоход. И как на грех, оказался я аккурат на их пути, между ними и машиной.

Не мешкая, я высунулся из окопа и, не тратя времени на прицеливание, уложил двоих врагов меткими выстрелами из нагана. Двое других, почуяв недоброе, бросились наутёк, а пятый — видать, отчаянный попался — метнулся прямо на меня, решив: не удастся шагоход подорвать, так хоть казака на тот свет прихвачу. Да только горе-вояка видать не ведал, что шнур у японских гранат чиркать надо с умом, давать ему прогореть как следует. Он, бедолага, дёрнул, да в спешке шнур даже не занялся, а сам он уже на меня коршуном летит. Я его на клинок и принял — вывел руку в верхнюю позицию, кистью к себе, да выпадом снизу вверх, как в лучших школах фехтовальных учили: шашка вошла точнёхонько под дых, в солнечное сплетение.

Граната брякнулась к моим ногам, рядышком с обмякшим телом японца. Я, не теряя ни мгновения, подхватил опасный снаряд и шашкой срезал верхний намокший сантиметр шнура — пусть полежит, пригодится ещё, своих-то у меня кот наплакал.

А впереди уже вовсю гремели выстрелы — Сашка Алексеев не зевал. Да и мне негоже отставать, а то засмеёт ещё молодой, решит, что старый вахмистр весь бой в норе просидел. Спрятав пустой наган, я выудил французский револьвер и рванул дальше. Штурм фермы был в самом разгаре: первую линию домов мы захватили, продвинулись по улице, а дальше пусть пехота дочищает. Оглянулся — любо-дорого посмотреть! Ребята уже половину поля пробежали. Машина наша темп держит, идёт ровно, как человек бежит, и только успевает левый фланг огнём полосовать. Справа тоже дело спорится: второй шагоход отошёл от холма уже на двести сажен, а за ним, пригнувшись, наша пехота чешет.

— Раз. Два. Три. Пошёл! — я выждал момент, выскочил из окопа и припустил к следующему укрытию.

Только успел дух перевести, как впереди, из-за поворота, донёсся знакомый утробный гул, сменившийся лязгом гусениц и тяжелой поступью. На нас, переваливаясь с боку на бок, выкатывалась «Бочка» — вражий шагоход легко-среднего класса…

Ферма эта — дохлая, всего две улочки крестом: центральная, по коей я пробирался, да правый закуток на пару изб. Туда-то и утекли уцелевшие японские гренадеры, и именно оттуда вывернула «Бочка», огибая крайние хаты. Выходит, вражина нам прямо правым бортом подставляется, а там у него трёхдюймовое орудие глядит. Мы-то, конечно, из своих спаренных пушек ответим, да только каков шанс, что наш тридцатисемимиллиметровый «горох» прошьёт ихнюю толстокожую броню? Ведь недаром они «бочку» слепили: ежели не угодишь точнехонько в самое яблочко, так снаряд из-за наклона листов только чиркнет по касательной — броня-то рикошет любит. Такую тушу обычно «запреградкой» берут: закидают гранатами, чтоб экипаж в голове кашу получил, а после уже довершают дело подрывом.

У нас-то с «Лешками» всё куда проще: мы супротив них скоростью выигрываем. Броня наша, почитай, лишь от пуль винтовочных да шальных осколков спасает, а случись прямое попадание из такой же пушки — тут уж поминай как звали, всего двенадцать миллиметров стали в лобовой части. Ходят слухи среди нижних чинов, будто пилоты наши — колдуны да маги, барьеры невидимые вокруг машин наводят, чтоб снаряды держать. Да только когда я прошлую подбитую «Бочку» потрошил, никакой чертовщины не приметил, одна механика да железо.

Зато сейчас — увидел! Едва японская машина показалась из-за угла, выставив хобот орудия, как в неё тут же, хлестко да зло, ударила очередь из автоматического пулемёта нашего «Скомороха». Осколочно-фугасные снаряды в щепки разнесли угол дома, проломили стену, а вот стальному супостату — хоть бы хны. Я своими глазами наблюдал, как пред ним вспыхнули недобрым голубоватым светом сполохи магического щита. Принял он на себя и осколки, и, сдаётся мне, снаряд один, что разорвался прямо пред носом у машины, не причинив ей вреда. Значит, не врали солдатики — магичат, ироды!