Шрифт:
Она показала Железе аккомпанемент. Они сидели за столом в холодной тефлоновской кухне, где четыре газовые горелки сжирали весь кислород. Они пели, пели… Когда Профейн смотрел ей в глаза, ему казалось, что она до сих пор мечтает о том десантнике — человеке, возможно, далеком от политики, но смелом в бою, как любой другой; он устал, черт побери, устал от туземных деревенек и от необходимости по утрам придумывать жестокости, еще более варварские, чем те, что накануне вечером применялись Фронтом национального освобождения. Она носила на шее Чудотворную медаль (возможно, подаренную ей случайным матросом, которому она напомнила хорошую католическую девочку, оставшуюся в Штатах, где любовью занимаются или бесплатно, или ради устройства брака). Какого типа католичкой была она? Профейну, католику лишь наполовину (мать — еврейка), чья мораль носила фрагментарный характер (да и это немногое он извлек из житейского опыта), было интересно — какие причудливые иезуитские аргументы заставили ее убежать с ним и отказываться спать вместе, но при этом просить его "быть хорошим"?
В новогодний вечер они вдвоем вышли поужинать в кошерную закусочную в нескольких кварталах от тефлоновской квартиры. Вернувшись, они не застали ни Свина, ни Влажного. "Мы ушли пить", — гласила записка. Квартира была по-рождественски украшена; в одной спальне из настроенного на волну WAWY приемника лился Пэт Бун, в другой падали какие-то предметы. Молодая пара кое-как пробралась в затемненную комнату, где стояла кровать.
— Нет, — сказала она.
— В смысле, да.
— Скрип-скрип, — сказала кровать. Они не успели ничего понять, как вдруг:
— Щелк-щелк, — сказала тефлоновская «лейка».
Профейн поступил, как от него и ожидали: с ревом вскочил с постели, сжимая кулак. Тефлон ловко увернулся от удара.
— Все, все, — закудахтал он.
Нарушенный интим сам по себе был не так уж важен; но вторжение произошло как раз перед Главным Моментом.
— Не волнуйтесь, не волнуйтесь, — приговаривал Тефлон. Паола торопливо залезала в свои одежки.
— На улицу. В снег, — сказал Профейн. — Вот, Тефлон, куда твоя камера нас выгоняет.
— Вот. — Тефлон открыл камеру и вручил Профейну пленку. — Только не заводись из-за такого дерьма.
Профейн взял пленку, но снова ложиться не стал. Он оделся, увенчав наряд ковбойской шляпой. Паола надела матросскую шинель, слишком большую для нее.
— На улицу! — кричал Профейн. — В снег! — Что вполне соответствовало действительности.
Они сели на паром до Норфолка. Устроившись наверху, они попивали черный кофе из бумажных стаканчиков и наблюдали, как колыхается у окон тихий саван снега. Больше смотреть было не на что — разве что друг на друга или на бродягу, занявшего лавку напротив. Где-то внизу заработал двигатель. Они ягодицами чувствовали его глухое постукивание. Говорить было не о чем.
— Ты хотела остаться? — спросил он.
— Нет, нет. — Она поежилась. Между ними лежал благоразумный фут обшарпанной скамейки. Профейн не чувствовал порывов пододвинуть Паолу поближе. — Даже если бы ты решил по-другому.
Мадонна! — подумал он. — Появился зависимый от меня человек.
— Почему ты дрожишь? Здесь довольно тепло.
Не отрывая взгляда от своих галош, она отрицательно покачала головой (непонятно — к чему это относилось). Профейн вскоре встал и вышел на палубу.
Лениво падающий на воду снег делал этот предполуночный час похожим на сумерки или на солнечное затмение. Каждые несколько секунд раздавался звук рожка, предупреждавший суда на встречном курсе. Но Профейну все равно казалось, будто на рейде никого нет, кроме неодушевленных, безлюдных кораблей, и их сигналы друг другу значат не больше, чем шум гребных винтов или шипение снега на воде. Профейн чувствовал себя совершенно одиноким.
Некоторые из нас боятся смерти, а кое-кто — одиночества. Профейн боялся ландшафтов или морских пейзажей подобных этому — где кроме него нет ни единой живой души. Но, казалось, именно в такие места он все время и попадал: сворачиваешь ли за угол, или выходишь на открытую палубу, — оказываешься в чужой, враждебной стране.
Дверь сзади отворилась, и вскоре он почувствовал, как голые ладони Паолы скользнули ему подмышки, а ее щека прижалась к спине. Его глаз мысленно отделился от тела и взглядом постороннего посмотрел на них со стороны, как на пейзаж. Присутствие Паолы не делало мир менее враждебным. Они так и стояли, пока паром не вошел в слип, — залязгали цепи, раздались скулящие звуки автомобильного зажигания, на машинах заработали моторы.
В автобусе ехали молча. Выйдя возле отеля «Монтичелло», они отправились на Большую Восточную, дабы найти Свина и Железу. "Могила моряка" оказалась темной, — впервые, сколько Профейн себя помнил. Наверное, прикрыла полиция.
Свина они обнаружили у Честера в "Хиллбилли Хэвн" — соседнем баре. Влажный сидел вместе с музыкантами.
— Гуляем! Гуляем! — кричал Свин.
Дюжина бывших «эшафотовцев» жаждали воссоединения. Свин, назначивший себя председателем, остановил выбор на "Сюзанне Сквадуччи" — итальянском лайнере-люкс, который достраивался на одной из верфей Ньюпорт-Ньюса.
— Опять в Ньюпорт-Ньюc? — (Профейн решил не рассказывать Свину о размолвке с Тефлоном). Итак, снова йо-йо.
— С этим пора кончать, — сказал он, но никто его не услышал. Свин тем временем выплясывал с Паолой неприличное буги.
III
Профейн заночевал у Свина, который жил у старых паромных доков. Он спал один. Паола случайно встретила одну из Беатрис и ушла на ночь к ней, сдержанно пообещав Профейну быть его дамой на новогоднем празднике.
Около трех Профейн проснулся на кухонном полу с головной болью. Ночной воздух, резкий и холодный, сквозил из-под двери, а снаружи доносилось тихое непрерывное рычание.
— Свин! — проворчал Профейн. — Где у тебя аспирин? — Ответа не последовало. Профейн проковылял в другую комнату. Свина не было и там. Рычание на улице стало казаться еще более зловещим. Профейн подошел к окну и внизу на улице увидел Свина, который сидел на своем мотоцикле, давая двигателю полный газ. Снег падал крошечными сверкающими иголками, и переулок светился особенным, необычным светом, который превращал одежду Свина в черно-белый клоунский костюм, а древние кирпичные стены, припорошенные снегом, — в нейтрально-серые. У Свина на голове была моряцкая вязаная шапка. Он натянул ее до самой шеи, и его голова смотрелась, будто мертвая черная сфера. Вокруг него клубились облака выхлопных газов. Профейн передернулся.
— Что ты делаешь, Свин? — крикнул он. Свин не ответил. Это загадочное зловещее явление Свина и "Харлей Дэвидсона" в пустом переулке в три часа ночи вдруг напомнило Профейну о Рэйчел, про которую ему не хотелось думать, — во всяком случае, сегодня, когда болит голова, а колючий ветер заносит в комнату снег.
В 1954 году у Рэйчел Аулглас был собственный «Эм-Джи». Подарок папочки. После первого рейса вокруг Гранд Сентрал (там располагался офис отца), в ходе которого машина была ознакомлена с телефонными столбами, пожарными гидрантами и случайными прохожими, Рэйчел поехала на все лето в горы Кэтскиллз. Оказавшись там, маленькая, угрюмая, пышно сложенная Рэйчел гнала свой «Эм-Джи», как коня, по изгибам и ухабам кровожадного Семнадцатого шоссе. Автомобиль, надменно тряся задницей, проезжал мимо повозок с сеном, рычащих грузовичков, стареньких родстеров «Форд», до отказа набитых стриженными под ежик гномиками, закончившими начальную школу.