Чтение онлайн

— Тебе во сколько сменяться?

— В девять.

— Мне тоже. По последней.

Брякнула «моторола». Как–то вяло. Наверное, тоже выдохлась за ночь.

— Да.

Короткое пиканье. Села батарея.

— Можно я от тебя позвоню?

— Да какие проблемы!

Это могли быть Лютиков или Гималаев. Он набрал Игоря.

— Ты звонил?

— Я.

Он так давно знал Гималаева, что от интонации, с которой был произнесен этот единственный звук, уже сладко засвербило сердце.

— Ну чего?

— Алексеич, мы же лучше всех?

— Поплыл?

— Пишет.

— Ты — лучше всех!

— А Стае? Это его заслуга.

— Расскажи!

Максаков схватил свой стаканчик, чокнулся с хозяином кабинета и выпил.

— «Глухаря» подняли! — пояснил он ему, зажав трубку.

Тот понимающе кивнул и поднял большой палец.

— Ну?

— Стасу все надоело, и он позвонил в этот клуб на Петроградской, чтобы узнать точное время начала концерта. Оказалось, что концерта не было. Клуб закрыт со вчерашнего дня из–за аварии в отопительной системе. Мы прижали чуть–чуть, и готово. Все, как я и говорил. Может даже показать, где нож выкинул.

— Чистый разбой?

— Не совсем. — Голос Игоря вдруг утратил мажорные нотки. — Я бы сказал, политическое убийство. Или идеологическое.

— В смысле?

Хозяин кабинета, заскучав, снова налил коньяку.

— Ляпидевский стажировался в одной команде. Я так понял, у «чебоксарских». Одного ихнего поломали призадержании. Помнишь групповое изнасилование официантки на «поплавке»?

— Конечно. Она повесилась.

— Да. Один из участников — кореш нашего урода. Он в тюрьме кони двинул. Ляпидевский рассказал Одинцову и фото показал. Помнишь, в бумажнике?

— Ну.

— А тот сказал, что собаке — собачья смерть и всех бандитов расстреливать надо. У нашего планка рухнула, и он его убил.

— А шмотки?

— Это уже потом: вещи, поджог.

Максаков помолчал немного. Домашний мальчик Юра Одинцов очень хотел в армию. Туда он не попал, но свой последний бой принял.

— Вещи–то где?

— Какому–то черному на «Ладожской» продал.

Хозяин, не дожидаясь Максакова, выпил и начал шарить по карманам в поисках сигарет. Максаков протянул ему свою пачку.

— Миша!

— Да?

— Надо за Французом ехать.

— Я съезжу. Вы там клиента обхаживайте.

— Спать уложили. Пусть отдохнет перед допросом.

— Молодцы.

Гималаев рассмеялся:

— Это еще не все.

— Не пугай. Он что, еще что–нибудь берет по району?

— Лучше. Ты в ЛОМе?

— Да.

— Там факс есть?

Максаков посмотрел на коллегу:

— Брат, где у вас факс?

— Вот. — Тот кивнул на стол рядом. — Сто шестьдесят четыре, ноль три, ноль один. На дежурном приеме.

Максаков повторил в трубку.

— Жди, — сказал Гималаев и повесил трубку.

— Извини, брат, мокруху подняли. Сам понимаешь. — Максаков разлил остатки коньяка. — Ну, за успех нашего безнадежного дела.

Факс защелкал и запиликал.

— Мокруха — дело серьезное. — Хозяин выпил и бросил стаканчик в урну. — У нас тоже была года полтора назад.

Снег стал гуще. Совсем посветлело. Факс щелкнул последний раз и кром–санул край листа. Максаков взял бумагу. Телетайп в главк из Петрозаводска. «16.12.00. в 9.20 при проверке документов сотрудниками милиции в вагоне–ресторане поезда Санкт–Петербург–Петрозаводск взорвал себя при помощи СВУ неизвестный мужчина, который опознан как Сиплый Лев Александрович… обнаружен пистолет ИЖ… находился в федеральном розыске… милиционер получил касательное ранение…»

Максаков достал сигарету, закурил и беззвучно рассмеялся. Сиплый уже двадцать минут был мертв, когда он заступил на свое дежурство.

— Что? Уже наградной лист? — Хозяин кабинета кивнул на документ.

— Вроде того, старый, вроде того, — улыбнулся Максаков. — Дай еще раз позвоню, и выпускай моего пленного бойца.

Утренний свет, просочившись в кабинет, отсвечивал от полированной поверхности стола.

В Купчино Максаков ориентировался плохо. Притихший под снегопадом спальный район встретил его сонной субботней тишиной. Машина постоянно кашляла. Высадив Шароградского у его дома, он заправился, но, видимо, бензин оказался неудачным. Стало совсем скользко и серовато–светло. Голова кружилась от коньяка и усталости. Тянуло в сон. На дом Француза он выкатился по наитию. Зрительно помнил, как отвозил его домой. Дверь открыла заспанная сердитая брюнетка в коротком халате.

— Господи! Когда уже покой будет!

Володька дожевывал бутерброд.

— Суки вы! — сообщил он. — Я после твоего звонка проклял себя, что стал следователем. Одна мечта — выспаться. И та из–за вас несбыточная. Но ты, я смотрю, совсем мертвый.

— Не совсем, но почти.

Глаза у Максакова закрывались, и он стоял, прислонившись к дверному косяку.

— Где у тебя можно позвонить?

— Прямо перед тобой.

Он никак не мог попасть пальцем в отверстия диска. Володька надевал куртку. Что–то недовольно ворчала из спальни его пассия.

— Вениаминыч, это я. Кто меня меняет? Он уже пришел? Дай трубку. Леня, я опоздаю на сдачу. Следователя везу. Ну и пусть орет. Главное, я тебя предупредил. И скажи Грачу, что мы постарались. Он поймет. Да.

Володька сунул ему в руку яблоко. Максаков надкусил и опустил в карман.

— Не лезет. Позже.

Французов взял телефон.

— Позвоню в квартиру Одинцовых. Надо сразу уличную проводить.

Максаков кивнул. Он жил как бы в двух измерениях. Слышал и понимал, но не мог открыть глаза и говорить.