Чтение онлайн

В передней я осведомляюсь:

— Никто не приходил?

— Нет. Да и кто мог прийти?

Жанина безусловно в курсе: Иветта наверняка описала ей свою жизнь, и я напрасно задал вопрос.

— Успели отдохнуть? — любопытствует она в свою очередь.

— Да, немного. Спасибо.

Я только-только успел заскочить в раздевалку и накинуть на плечи мантию.

Председательствующий Виньерон, сухарь, который не любит меня и имеет привычку поглаживать себе бороду, уже искал меня глазами, когда я влетел в зал.

— Иск Гийома Данде к Александрине Бретонно, — объявляет судебный пристав.

— Гийом Данде? Встаньте, когда называют ваше имя, и ответьте: здесь.

— Здесь.

— Александрина Бретонно?

Пристав нетерпеливо повторяет:

— Александрина Бретонно!

Председательствующий обводит взглядом ряды лиц, словно ищет ее в разномастной толпе, и женщина, толстая, запыхавшаяся, наконец появляется: она прождала целый час в другом присутствии, куда ее по ошибке направили.

Она кричит из глубины зала:

— Я здесь, господин судья! Прошу извинить за…

Вокруг стоит запах казенного помещения и плохо вымытых тел, запах моего хлева.

Разве я здесь не у себя?

Я собирался написать, что последнее время жизнь у меня была слишком насыщена и не оставляла досуга на то, чтобы отпереть шкаф, где хранится досье. Но ведь она была такой же и в предшествующие недели. А может, у меня исчезла прежняя потребность разобраться в самом себе?

Тем не менее я нацарапываю в блокноте несколько слов, нечто вроде узелков на память, которые просматриваю и объясняю задним числом:

Четверг, 28 ноября «Лыжные брюки. Пемаль».

Во вторник вечером, за два дня до этой записи, я поговорил о каникулах с Иветтой, и реакция ее оказалась совершенно неожиданной. Она подозрительно посмотрела на меня и бросила:

— Решил сплавить меня куда-нибудь и развязаться со мной?

Не помню, в каких словах я сообщил ей о своем решении. Наверно, брякнул что-нибудь вроде:

— Готовься провести Рождество в горах или на Лазурном берегу.

Ей даже не пришло в голову, что я могу ее сопровождать.

Я успокоил ее, но тем не менее она еще некоторое время тревожилась, находя, что это было бы слишком прекрасно.

— А жена позволит тебе уехать?

Чтобы рассеять ее опасения, я соврал:

— Она предупреждена.

— И что сказала?

— Ничего.

Только тогда Иветта позвала Жанину — ей потребовалась публика.

— Знаешь, что он мне объявил? Мы едем встречать Рождество на снегу.

Теперь пришел мой черед нахмуриться: я не собирался брать с собой Жанину.

К счастью, Иветта не подразумевала ее, сказав «мы».

— Или на Лазурном берегу, — добавил я.

— Если бы выбор зависел от меня, я предпочла бы горы. Зимой на Лазурный берег ездит, по-моему, одно старичье. Да и что там делать, если нельзя ни купаться, ни загорать? Я всегда мечтала о лыжах. А ты умеешь на них ходить?

Я взял всего несколько уроков, да и то давно.

Когда я на следующий день навестил Иветту, она, чтобы показать мне обнову, а заодно и для собственного удовольствия, была в лыжных брюках из черного габардина, обтягивавших ее маленький круглый зад.

— Нравится?

Пемаль, пришедший нас колоть, также застал ее в этом наряде, и она спустила штаны как заправский мужчина. В прихожей он, не сумев сдержать любопытства, на минуту задержался перед лыжами, которые Иветта тоже купила, и бросил на меня вопросительный взгляд. Я пояснил:

— Ну да! Я решил наконец устроить себе каникулы.

Потом проводил доктора до лестницы и на площадке шепнул:

— Не говорите об этом на Анжуйской набережной.

Купила Иветта и толстый шерстяной норвежский свитер с вышитыми на нем северными оленями. Мне придется заранее заказать номера в отеле, потому что на Рождество в горах все переполнено — в этом я когда-то убедился на опыте.

Суббота, 30 ноября.

«Обед в резиденции премьера. Вивиана — г-жа Мориа».

Жан Мориа, ставший, как и ожидалось, главой правительства, переселился в отель «Матиньон» вместе с законной супругой, но по-прежнему почти постоянно ночует на улице Сен-Доминик. В эту субботу он устроил полуофициальный обед, на который кроме непосредственных сотрудников пригласил кое-кого из друзей, в том числе, разумеется, Корину и нас. Г-жа Мориа, которую почти никто не знает, исполняла обязанности хозяйки дома, но так неуклюже, так явно страшась допустить какой-нибудь промах, что хотелось прийти ей на помощь.

Не думаю, что связь мужа слишком огорчает ее. Она на него не сердится и, если даже считает, что виноват кто-нибудь из них двоих, целиком берет вину на себя. До конца приема, а затем обеда она как бы извинялась за свое присутствие на них, чувствуя себя неуютно в платье от модного модельера, которое ей не шло, и я видел, как в затруднительных случаях она поворачивалась к Корине и спрашивала у той совета.

Она так безгранично смиренна, что порой становится совестно на нее смотреть и заговаривать с ней — настолько это ее стесняет. Легко ей дышится, лишь когда она остается забытой в своем углу, что случалось много раз, особенно во время обеда.

Когда мы возвращались в машине, Вивиана уронила:

— Бедняга!

— Кто?

— Мориа.

— Почему?

— В его положении ужасно тащить на себе обузу в виде такой жены. Будь у нее хоть капля достоинства, она давно бы вернула ему свободу.

— Он предлагал ей развод?

— Думаю, не осмелился.

— А Корина вышла бы за него, будь он свободен?

Их брак практически невозможен. Он был бы политическим самоубийством:

Корина чересчур богата, и Мориа обвинили бы в женитьбе по расчету. На мой взгляд, они оба используют бедную женщину в качестве ширмы.