Чтение онлайн

— Мы с Максом ходили на плановый приём к педиатру за справкой для детского сада и кое-кого встретили, — начинает Ира, качаясь в гамаке.

Очевидно, она даёт мне время насторожиться, но я не улавливаю подтекста — мои мысли вообще в другом направлении.

— Кого? Чокнутую соседку? Мамочку с тремя детьми, которая вечно ругается в очереди? Или, подожди… медсестру, которая путала Макса с девочкой?

— Твоего бывшего Костю, — быстро выпаливает сестра.

Так удивительно, но мне настолько плевать на это имя, что внутри ничего не отзывается. Ни единая клеточка не реагирует. Ни болью, ни вибрацией, ни злостью.

Пусто.

Как будто это не моё прошлое, а чужой эпизод, не имеющий ко мне никакого отношения. Я даже не моргаю — просто смотрю на Иру, а потом отвожу взгляд в сторону, где Макс копается в песочнице и кидает песок себе на волосы.

— Ну и?

— Благодаря моей наблюдательности удалось вычислить, что его новая благоверная беременна. Я увидела у неё в руках обменную карту — и всё встало на свои места. То, почему она была такая бледная. Почему выходила из кабинета УЗИ и всё время поправляла резинку на джинсах.

Мама ставит на стол охладительные напитки со льдом и фрукты для внуков и бросает на старшую дочь укоризненный взгляд.

— Давайте просто поздравим их мысленно и отпустим с богом, — говорит суетливо. — У каждого своя жизнь, свои выборы. Не обязательно тащить эту новость в наш дом и расстраивать Олю.

Защита — умиляет, но она мне уже не так и нужна. Я перегорела. Больше не рассыпаюсь. И не возвращаюсь туда, откуда давно ушла. Ни с обидами, ни с надеждами, ни с желанием что-то изменить.

Мама говорит это скорее для себя. Чтобы самой не волноваться. И, возможно, потому, что когда-то видела, как тяжело я переживала разрыв своих первых длительных отношений.

— Да брось, не делай вид, что ты не знаешь, будто у младшенькой кто-то появился, — фыркает сестра. — Глаза горят, мысли блуждают, а телефон не выпускается из рук ни на минуту!

К щекам приливает краска, а на языке крутится колкий ответ, который заставил бы Иру умолкнуть. Но в этот момент на задний двор выходит отец — в деловом костюме и с папкой под мышкой, ослабляя галстук. И порыв уколоть в ответ вдруг кажется детским.

Он забирает у меня из рук пригревшегося коалёнка и на мгновение становится совсем другим. Просто любящим дедушкой с широкой улыбкой, в действиях которого появляется та самая забота, которой всегда не хватало нам с сестрой.

Я тяну холодный лимонад из трубочки, зарывая ступни в траву. Погода ясная и солнечная. В планах было искупаться в бассейне, позагорать на шезлонге и разгрузить мозги.

Сейчас единственное, чего мне по-настоящему хочется, — чтобы в голове стало тихо.

И всё же, после того как папа несколько раз подкидывает внука, заставляя его заливисто смеяться, внимание неожиданно переключается на меня.

Я почти физически ощущаю желание спрятаться или исчезнуть, когда что-то внутри сжимается от нехорошего предчувствия.

— Оль, можно тебя на минутку?

***

Я надеваю мюли с прозрачной сеткой и, под пристальный взгляд мамы и сестры, следую в дом.

Все серьёзные разговоры в нашей семье всегда ведутся в кабинете на первом этаже. Он просторный, с деревянными панелями, старым глобусом в углу и портретом дедушки над камином.

Дедушку я помню плохо, но даже через портрет от него веет той же суровостью, что и от отца. Бывший председатель городского суда, заслуженный юрист, профессор кафедры уголовного права — в своё время он получил почётную медаль от городского совета «За преданность закону». Отец до сих пор хранит его знаки отличия, именные часы и фотографии.

— Как дела на работе, Оль? — звучит нейтральный вопрос, за которым скрывается гораздо больше, чем нужно.

Я бы предпочла начать с главного, но сажусь в кресло напротив и начинаю подыгрывать, оттягивая время.

— Работа как работа. Бумаги, заседания, проекты подозрений, согласования. Аналитиков по-прежнему не хватает. И, представь, в моём кабинете до сих пор не починили кондиционер.

— А если без иронии?

— Где ты услышал иронию? — удивлённо выгибаю бровь. — Приходится плавиться в тридцатиградусную жару, которая, с учётом солнечной стороны, превращает кабинет в баню.

Отец качает головой, а я вздёргиваю подбородок, ощущая в себе достаточно сил, чтобы держать удар. Не знаю, откуда это во мне, но, похоже, Устинов заразил меня своим упрямством — тем самым, что не позволяет сдаваться даже в самых неудобных разговорах.

— Про кондиционер не волнуйся, починят уже завтра, — отмахивается папа, но тут же хмурится, будто вспомнив что-то неприятное. — Мне тут одна птичка нашептала, что тебя собираются вывести из дела по «Форстреку». Без шума, без формальных решений. Аккуратно и как можно быстрее.

Я отвожу взгляд — не потому что это шок, а потому что не люблю, когда кто-то опережает меня в информации о моей собственной работе. В висках пульсирует раздражение, постепенно превращая осуждающий голос в фон, который хочется просто выключить.

— Интересная у тебя птичка, — глухо говорю. — С хорошим слухом.

— У меня она не только со слухом, но ещё и с глазами, и с отличной памятью, — отрезает отец. — Особенно когда дело касается моей дочери. Или семьи в целом. Я, знаешь ли, привык держать всё под контролем.

— Я не понимаю, к чему ты клонишь, — произношу спокойно. — Официальных уведомлений не было. Возможно, опасаются обвинений в предвзятости. А может, просто тянут время или проверяют реакцию.

— А ты не предвзята?