Чтение онлайн

– Впечатляет, – уважительно покивал Ломакин. – Если так дело пойдет, может, и правда скоро можно будет начать освоение Зоны… Но почему вы приставили Ложкина именно ко мне? Неужели боялись, что я тоже стал кукловодом, как Версоцкий?

– Вовсе нет, – открестился от подобного предположения Кудыкин. – Просто сержанта надо было чем-то занять. Теперь же, я думаю, у него найдется и еще одна работа. Вы ведь уже догадались, как у Версоцкого получилось настолько точно попасть в нужное время и нужное место, чтобы оказаться на бронепоезде?

– Нет. Если честно, я просто не успел об этом подумать, – озадаченно сказал Ломакин.

– Об этом не очень широко известно, поскольку кукловоды сами по себе такими штуками обычно не балуются. Я и то узнал почти случайно, хоть и догадывался, что такое возможно. В общем, Версоцкий все это время мог смотреть на происходящее вашими глазами и слушать вашими ушами.

– Моими? – поразился профессор, непроизвольным жестом прикрывая уши. – Но почему моими?

– Обычно любая зацепка кукловода начинается со зрительного контакта, – пояснил Кудыкин. – А вы сами говорили, что встретились с Версоцким взглядами. Я не знаю, сколь долго Версоцкий может этой зацепкой пользоваться, но попрошу сержанта, чтобы он провел с вами занятие по разрыву любых, даже самых слабых контактов с кукловодом.

Несмотря на то что им всем удалось каким-то чудом избежать нового пленения или даже смерти, в целом ситуация изменилась мало. Только если раньше главной угрозой для друзей были бандиты, то теперь вокруг лежало сплошное аномальное поле, под ногами чавкала в мягком мху холодная вода, а из оружия имелся только пистолет Кости, в котором остался всего один патрон. Но главная неприятность заключалась в том, что Опер так и не смог воссоединиться с товарищами. Марина и Топор стояли от него в каких-то трех метрах, но через мелкую лужу, по которой в разные стороны случайным образом разбегались мелкие волны, Костя не стал бы перешагивать даже под страхом расстрела. Поскольку видел, что бывает с человеком, попавшим в «погоняшку».

С одной стороны неприметную, но крайне неприятную аномалию подпирало целое семейство «тянучек», уходящих в широкую промоину, а с другой – ограничивала длинная полоска абсолютно сухой и твердой земли. И этот вот чудесный островок пугал Костю гораздо сильнее, чем «погоняшка».

– Мужики, вы же сталкеры, – с упреком сказала Марина, глядя то на стоящего рядом мужа, то на Костю, который последние полчаса то отходил так, что почти терялся из виду, то приближался чуть ли не на расстояние вытянутой руки, но так и не смог перебраться через непрерывную цепочку аномалий. – Неужели никак нельзя где-нибудь перепрыгнуть? Или по дереву перелезть?

Вместо ответа Костя осторожно оторвал от кочки кусок дерна вместе с жирной мокрой землей и бросил в сторону сухого островка, словно пытаясь перебросить его. В тот момент, когда темный комок оказался над аномалией, снизу в него ударила ветвистая молния, яркой вспышкой почти ослепив всех троих. И сразу по ушам ударил жуткий треск электрического разряда. Костя испуганно сделал несколько шагов назад и повернул голову в сторону товарищей. Топор пригнулся, словно пытался устоять под порывами ветра, а Марина, согнувшись в три погибели, отступала за его спину, прикрывая уши руками. А над островком вдруг вспухла новая молния, поднявшись вверх, загнувшись и опустившись другим концом вниз, на манер угловатой и кривой, но отчаянно яркой радуги. Опер видел ее долю секунды как двухцветную сине-сиреневую дугу, а потом грохнуло так, что Костя от неожиданности сел на высокую кочку.

Почти ослепшие от вспышек глаза еще не успели избавиться от остаточных «зайчиков», как по островку принялись беспорядочно гулять угловатыми узорами более мелкие разряды. Следующие пять минут, пока аномалия сверкала и трещала, Костя сидел к ней спиной и лишь изредка поглядывал в сторону Топора и Марины. Топор тоже встал спиной к разгулявшейся стихии, а Марина уткнулась лицом ему в грудь. Несколько секунд Костю даже глодало острое чувство зависти, ведь, несмотря на все неприятности, его товарищи были вместе.

Наконец молнии электрических разрядов перестали вести ослепительные хороводы, и Костя, проморгавшись, подошел поближе, терзаемый внезапным любопытством. Теперь, оценив мощность и вид аномалии, он понимал, что сухая поверхность островка покрыта вовсе не обычной землей, а черным песком, похожим то ли на измельченный уголь, то ли на толченый графит. Косте уже доводилось видеть такой песок в старых, переставших действовать аномалиях.

– Ну что, – спросил Топор, – идем дальше проход искать?

– Если я верно помню теорию, – сказала Марина, – аномальное поле не может быть слишком большого размера. Так что не проход уже надо искать, а выход.

Топор и Костя переглянулись, но вслух ни один из них ничего не сказал.

Они все дальше уходили от бандитского лагеря, но пейзаж вокруг и не думал меняться. Все тот же зеленый мох, те же кочки и промоины с темной водой, деревья, клочки сухой земли, иногда покрытые жесткой бурой травой и все новые и новые аномалии. И хотя даже без специального снаряжения и Топор, и Костя умели определять опасные места «на глаз», каждый шаг становился все больше похож на лотерею, победитель которой легко мог остаться навсегда в нераспознанной «ловушке».

Вскоре Костя был вынужден признаться самому себе, что Топор по-прежнему лучше понимает, как преодолевать подозрительные места и пользоваться для распознания аномалий любым подручным материалом. Косте тоже удалось пару раз блеснуть знаниями, предупредив друга о том, что с некоторых пор «липучка» перестала быть безопасной и причины этого остались неясны или что брызгающая жидкой грязью лужица могла быть запросто наполненной не водой, а кислотой, но в основном именно Топор подсказывал, чем можно проверить очередное подозрительное место и как при этом не расстаться с конечностями.

Костя послушно ломал ветки сухого кустарника и кидал их на манер дротиков, разбрасывал землю веером на манер средневекового пахаря или вязал из длинных сухих, но прочных стеблей какой-то травы своеобразное боло, чтобы забросить его в пространство за скоплением деревьев. От постоянных вспышек, то и дело обдающих его жаром, треска электрических разрядов и вони сгоревшей земли он все больше погружался в какое-то сомнамбулическое состояние, в котором безотказно работали только те чувства и оставались только такие мысли, что помогали распознать аномалию и пройти еще пару шагов.