Чтение онлайн

Калитка открылась, и всей галдящей ватагой на улицу высыпали. Пересчитать бы, да куда там! В один момент в разные стороны зашагали.

«Стой! Стой!» — заорать хотелось, и рука в карман за полицейским свистком сама нырнула (он у всех жандармских агентов имеется — на крайнюю ситуацию) — еле сдержался.

«Да что же делать-то?» — заполошно, затравленно думал Митрофан Нилович. Никогда он в таком идиотском положении не был. — А! Вот ты, голубчик, мне в самый раз!» — возликовал агент Шило, и профессиональный подъём обуял его, вернул силы.

Оказывается, гармонист этот в фуражечке, лихо на ухо сдвинутой, вроде бы никуда особо не спешит, покачивается — похоже, пьянёхонек. «Очень даже одобряю! Вот мы с тобой и погуляем, хлопче...»

Гармонист в самом деле не спеша побрёл по улице, перекинув свою гармонь через плечо.

За ним, отпустив «объект» на привычное расстояние, сажен на двадцать — двадцать пять, последовал Митрофан Нилович, весь подобравшись, и про голод забыл, боль в ногах отпустила.

Погоня! Охотничий азарт... Служба ответственная во благо и спасение отечества от социалистической заразы.

Гармонист за угол свернул, не оглянулся. Агент Шило поприбавил шагу. Тоже за угол бредёт его «объект», не торопясь, даже, стервец, насвистывает что-то. Опять свернул за угол. И торопиться особо не надо, никуда не денется.

И Митрофан Нилович за угол свернул — нет «объекта»! Да как же? Глухие заборы. В окнах домов свет потушен. Что он, сквозь землю провалился? Тайный осведомитель туда, тайный осведомитель сюда — нет «объекта»! В один миг всё навалилось: живот свело, ноги подламываются, во рту кошки нагадили, по большой нужде приспичило — хоть кричи.

Потерял себя Митрофан Нилович Шилин, вынул из кармана полицейский свисток, заиграл во всю ивановскую, с переливами получилась. Пуста улица, ничьих шагов не слышно. Только собаки стали, да и то лениво, брехать.

Впереди, аршинах в пятидесяти, был совсем тёмный переулочек. Туда и помчал агент Шило.

И когда его поглотила темнота, высокий забор со стороны сада легко перемахнул Григорий Каминский со своей гармонью и, перевесив её через плечо, быстро пошёл к перекрёстку улиц, где тускло светил одинокий фонарь.

...Был сдан последний экзамен — по истории (естественно, получена пятёрка). Итак, впереди лето, каникулы и с осени пятый, предпоследний класс гимназии.

Июнь, как обычно в этих местах, начался тёплыми грозами, ливнями, которые чередовались с влажной жарой, ветрами с юга, ослепительными солнечными днями. Белорусская земля буйно зеленела, изумрудный цвет преобладал во всём: в лесах, на полях, в сёлах, да и в самом Минске — в городе было много скверов, бульваров, окраины утопали в садах.

Июнь Григорий Каминский намеревался провести в Минске — намечалась забастовка в кузнечно-слесарных мастерских, и Гриша принимал активное участие в её подготовке. А в Сосновицы, к родителям, решил он, — в июле.

...Сходка кузнецов и слесарей за городом кончилась поздно, и домой Каминский возвращался в десятом часу вечера. Странно! Все окна освещены, похоже, никто не спит.

«Что-то случилось!..» От дурного предчувствия сильнее забилось сердце, бросило в жар. Он рывком открыл дверь.

Да, всё семейство было в сборе, бестолково толкалось вокруг Алексея Александровича, который сидел на своём рабочем стуле, отставив в сторону деревянный протез. Все смотрели на него, молчали.

— В чём дело? — вырвалось у Гриши.

— Письмо от твоих, — сказал Алексей Александрович, и говорить ему было трудно. — Тебе нужно срочно ехать в Сосковицы.

— Что-нибудь с мамой?..

— Нет. С Екатериной всё в порядке. — Алексей Александрович поперхнулся. — Арестован Иван.

Григорий ринулся в свою комнату — собираться. В дверях спохватился.

— В письме есть подробности? За что брат арестован? Какие обвинения?

— Никаких подробностей. Да на, прочитай сам.

Письмо написала сестра Клава. Оно было совсем коротким. Строчки прыгали перед глазами:

«Здравствуйте, дорогие родные!

У нас беда: арестовали Ивана. Гриша, приезжай скорее. Мама хотя и здорова, но очень переживает. Врач говорит, у неё депрессия. Она всё не может Любу забыть, и вот теперь Ваня. Остальные все здоровы, шлют вам привет. И я шлю.

Клава».

Два года назад умерла сестра Люба, ласковая, весёлая девочка, любимица всей семьи, а Екатерина Онуфриевна в ней просто души не чаяла. Может быть, потому, что последний ребёнок, роды были тяжёлые, малышку тогда еле спасли. Потеряв Любу, мать убивалась так, что опасались за её жизнь.

И вот теперь — арест Ивана.

Рано утром Григорий отправился в путь, и всю недолгую дорогу мысли его были о старшем брате. Он любил Ивана и гордился им. Именно Иван приобщил его к революционной борьбе, дал прочитать первые подпольные книги о классовой борьбе, от него он услышал имена Маркса, Энгельса, Ленина, Каутского, Розы Люксембург, Бернштейна. И сколько разговоров было у них о работах этих авторов, прочитанных Григорием в последние годы. Даже споры порой разгорались.

Иван арестован... Но ведь арест революционера всегда возможен, он как бы присутствует подспудно в его судьбе.

«И меня могут арестовать», — с внезапным холодком в груди подумал Григорий Каминский.

Удивительное дело! Он знал об арестах, постоянно случавшихся среди минских социал-демократов. Но почему-то казалось, что с ним-то этого не произойдёт, он всегда улизнёт от полиции и жандармов. Илья Батхон постоянно внушал ему: «Революционное дело — не игра. Зря никогда не рискуй. Постоянная бдительность, предельная конспирация. Мы имеем дело с опытным и умелым противником». Григорий в душе не соглашался: откуда в полиции и у жандармов умные люди? И — сейчас он признавался себе в этом — во всём, что он делал по поручению партии, были элементы азартной, захватывающей игры.