Чтение онлайн

— Пока, Ваня, уразумей одно: труд человеческий всему голова. Всё, что есть на земле нашей ценного, трудом создаётся. Будь то хлеб насущный, машина какая или умная книга. Делаем вывод: кто должен быть хозяином жизни?

— Те, кто трудятся, — ответил Иван.

— Правильно! Молодец. А ты, мать, на меня хмуро-то не гляди. Подрастают сыновья. Надо их к правде поворачивать. И к справедливости. Идём, Ваня, дальше. Как нынче в России? Рабочий человек, будь то крестьянин или мастеровой, спину до седьмого пота гнёт, а хозяева кто? Земля у помещиков, заводы да фабрики у капиталистов. Робят они с нашим братом, что хотят. Несправедливо?

— Несправедливо... — прошептал Гриша.

— Так! — скупо улыбнулся отец. — Вот у нас и общий мужской разговор за столом. А с несправедливостью надо бороться. Не отдадут по своей воле помещики землю, хозяева — заводы. Что делать?

— Революцию! — сказал Иван.

— Верно, сын, революцию. — Наум Александрович помолчал. — И другого пути нету.

— О Господи! — только и сказала Екатерина Онуфриевна и стала убирать со стола самовар.

«Революция!..» — повторил Гриша про себя, и с тех пор это слово и его суровый, беспощадный смысл следовали за ним неотступно.

В конце 1905 года, когда первая русская революция потерпела крах, семья Каминских спешно собралась в дорогу.

...Григорий Наумович, лёжа на жёсткой кровати под яркой голой лампочкой (ночью свет в камере не выключался) и глядя на окованную железом дверь, вспомнил, как в ту осень конопатый наглый Остап Небийконь носился под окнами их дома и истошно вопил:

— Социалисты! Уси Камински — социалисты! С жидами снюхались! Бей социалистов!

Иван рвался к двери, за ним Гриша — Наум Александрович, темнея лицом, удерживал их:

— Сидите! Не надо нам шума.

И они переехали в Минск.

Много позже Григорий понял: отец был активным участником революционных событий в Екатеринославе и, очевидно, после разгрома революции полиция напала на его след.

В Минске, устроившись на работу в железнодорожном депо, отец очень скоро установил связи с местной социал-демократической организацией, включился в подпольную борьбу, но время было тяжёлое: усилилась реакция, свирепствовали суды, увеличилось число перебежчиков в стан врага и провокаторов.

Однажды поздно вечером в дверь их квартиры раздался требовательный стук. Наум Александрович передал матери свёрток бумаг. Оказывается, Екатерина Онуфриевна была в курсе всех тайных дел отца и Ивана. Вот уж, выходит, не знал и не понимал свою мать Гриша! В дверь продолжали грохать сапогами, кричали: «Отворяйте немедленно! Полиция!» Мать быстро и спокойно спрятала свёрток за косяк двери в прихожей. И только после этого впустила непрошеных гостей.

Полицейские, их было трое, произвели обыск, перерыв всю квартиру, и, молча наблюдая эту картину разгрома, безнаказанного насилия, Гриша еле сдерживал себя, чтобы не броситься на ночных посетителей и не бить, бить их чем попало, что попадёт под руку... Слепая ярость, диктующая бесконтрольные поступки, клокотала в нём. Видя состояние брата, Иван стоял рядом, с силой сжимая его руку.

Обыск ничего не дал.

— Одевайся, пойдёшь в нами, — сказал отцу полицейский, очевидно старший по чину.

Екатерина Онуфриевна заплакала. Отец ласково провёл рукой по её плечу:

— Не волнуйтесь. Какое-то недоразумение. Скоро вернусь.

Его увели.

Всю ночь никто не сомкнул глаз.

— Я знала, что этим кончится. — Но в голосе матери не было укора.

Отец вернулся утром.

— Впрямую ничего у них против меня нет, — сказал он, — но... Ходят рядом. Назвали несколько имён. Мол, где встречались? Где подпольная типография? Надо предупредить товарищей и что-то сделать.

Через несколько дней Наум Александрович уехал в соседнюю Польшу, вернулся скоро, радостный и энергичный.

— Нашёл работу в Сосновицах. — Глаза его озорно сверкнули. — Очень симпатичный, чистенький городок. «Металлические мастерские братьев Цембовски и компании». Мастерские! Рабочих всего двенадцать человек, кузнечное оборудование, считайте, времён Петра Первого. Но условия вполне приличные. И квартирку подыскал. Только нет в Сосновицах русской гимназии...

— Как же быть? — перебила Екатерина Онуфриевна.

События эти происходили в конце августа 1908 года. Гриша перешёл в третий класс гимназии.

— Поступим так, — сказал отец. — В Минске останутся наши гимназисты, люди они самостоятельные. Впрочем, гимназист у нас теперь один, Гриша. Ничего! Ваня поживёт с младшим братом.

Действительно, в прошлом году Иван, гимназист пятого класса, как говорил Наум Александрович, «отколол номер».

Это было первого мая. Шёл урок «великого мёртвого»: за учителем воспитанники повторяли на латинском языке звучные строки Лукреция. И в это время за окнами — класс помещался на втором этаже — гимназисты увидели рабочую манифестацию.

Красные знамёна, лозунги, возбуждённые голоса.

К изумлению чопорного педагога, которого между собой гимназисты называли Педантом в галоше, Иван выскочил из-за парты, взял в руки чернильницу, спокойно, не торопясь подошёл к большому портрету Николая Второго, выплеснул в него содержимое чернильницы, так что самодержец тут же стал выглядеть весьма плачевно, и с криком: «Господа! Наше место в рядах демонстрантов!» — побежал к двери, за ним последовало несколько гимназистов.

Вместе с демонстрантами они прошагали по центральным улицам города.

В тот же вечер в квартиру Каминских явились полицейские, последовал обыск, ничего не давший. А риск был: нелегальные бумаги Иван спрятал в постели больной бабушки.

На следующий день был объявлен приказ директора гимназии: «За оскорбление Его Величества императора всероссийского Николая Александровича Романова, за срыв занятий и участие в антиправительственной демонстрации воспитанник пятого класса И.Н. Каминский исключается из гимназии без права ходатайствовать о зачислении в оную впредь».