Чтение онлайн

Ждали...

— Ненавижу! Ненавижу!.. — шептал Гриша, и бессильные, злые слёзы туманили его глаза. — Убью!..

На пороге показался Остап с пуховой периной в руках.

— Никого! — гаркнул он. — Поховалысь! — И своими огромными ручищами с хрустом разодрал перину.

Мгновенно ветер набросился на охапки пуха, всё — и ревущая толпа, и кусты жасмина под окнами, и растерзанный палисадник — покрылось белым пухом, его несло, кружило, поднимало вверх...

...В дальнейшей жизни этот сентябрьский снег из перины Гутманов снился Григорию Каминскому в редких кошмарных снах.

— Теперя к Ромбауму! — завопил Остап. — У их дед паралитик! Небось у хати сидять, двери сундуками поприперли!

Гогочущая, изрыгающая ругательства толпа, окутанная облаками белого пуха, повалила к углу соседней улицы, где находился дом аптекаря Ромбаума, лечившего всю округу.

Вечером, за ужином, когда уже всё было позади, когда все знали о мученической смерти аптекаря Ромбаума, о гибели его семьи и в окраинную рабочую слободку Екатеринослава понаехало много полиции, четырнадцатилетний брат Иван, резко отодвинув тарелку с мамалыгой, сказал:

— Так быть не должно! И так жить дальше — нельзя!

— Я согласен с тобой, сын. — Наум Александрович положил на плечо сына тяжёлую руку.

— И я, папа, буду с теми, кто борется с этой мерзостью! Я за социализм!

Отец промолчал. Мама плакала.

«И я с тобой! И я, Иван!» — твердил про себя Гриша.

...Позади остались бахчи, тропа вильнула в заросли кустарника, ещё немного пройти по низине. Уже издали братья услышали возбуждённые возгласы, крики одобрения.

Путь им преградили трое парней. Один из них, смуглый, с рябинками на щеках, улыбнувшись, сказал:

— А, гимназия! Проходи!

Лужайка была заполнена людьми. Преобладали здесь рабочие, и молодые, и пожилые, в их единую массу были вкраплены студенческие кители и светлые цивильные костюмы «господ из благородных» (так, с некоторым недоверием и предубеждением, тут называли учителей, инженеров, служащих контор — словом, представителей интеллигенции).

На бочке стоял пожилой худощавый рабочий в синей сатиновой косоворотке, подпоясанной тонким ремнём, штаны были заправлены в сапоги, в правой руке он сжимал фуфайку.

Двенадцатилетний Григорий Каминский уже многое понимал из того, что говорили и о чём спорили на нелегальных сходках.

— Куда зовут нас меньшевики? — говорил рабочий на бочке, энергично жестикулируя рукой с зажатой в ней фуфайкой. — К парламентской борьбе! Берите пример с рабочих европейских стран, говорят они мам! Мирным путём добивайтесь всеобщих демократических выборов, посыпайте в Государственную Думу своих депутатов... Меньшевики даже против всеобщей забастовки...

— Долой! — закричали в толпе.

— Даёшь забастовку!

— Гони меньшевиков!

— Да здравствует революция!

— Товарищи! — поднял руку оратор, и толпа неохотно стихла. — Российская социал-демократическая партия готовится к своему пятому съезду. Он будет работать в одной из стран Европы. Думаю, на нём позиции меньшевиков и наши, большевистские позиции прояснятся окончательно. Нам, социал-демократии Минска, предстоит избрать на съезд своих депутатов. Я призываю послать товарищей, стоящих на большевистской платформе!

Толпа загудела. Со всех сторон кричали:

— Большевиков — на съезд!

— Долой соглашателей с буржуями!

— Николаич, читай фамилии!

Но в это время раздался пронзительный свист, на поляне появился один из парней, встретивших Ивана и Гришу на тропе к поляне, и закричал:

— Казаки! С трёх сторон жарят! Бахчами уходить надо!

Толпа, на мгновение замерев, ринулась в разные стороны.

Затрещали кусты.

— Товарищи! Прикрывай Николаича! У него документы!

Вокруг Гриши и Ивана всё двигалось, мелькали испуганные решительные потные лица.

— Бежим! — Брат схватил мальчика за руку.

Они мчались, не разбирая дороги, напрямки — к бахчам. По лицу больно стегали ветки, с боков и сзади тоже бежали люди, но постепенно их становилось всё меньше...

Братья вылетели к арбузному полю, и Гриша успел заметить — это чрезвычайно удивило его: в глянцевых боках светлополосатых арбузов отражается заходящее солнце.

— Прямо по бахче! — крикнул Иван. — Вот к тем вербам!.. Там край оврага глубокий... Лошади не пройдут! Швыдче, Гриша!

Они бежали по бахче, ноги цеплялись за арбузные плети.

Гул, тяжкий топот и гиканье нарастали сзади...

Гриша оглянулся — по полю бежали к оврагу рабочие, среди них студент в белом кителе. И за ними намётом шла цепь казаков на, показалось мальчику, огромных лошадях, казаки размахивали нагайками, их лица в густых бородах казались красными пятнами с чёрными кругами орущих ртов.

Один казак на сером, в яблоках, жеребце резко натянул узбечку, так что у лошади задралась морда и с губ полетели клочья пены, гикнул страшно, победно и помчался в сторону Ивана и Гриши!

— Надбавь! — прокричал Иван. — Совсем немного!..

До спасительных верб оставалось аршинов десять.

Ещё раз оглянувшись, Гриша увидел, что казак совсем близко, под копытами жеребца разлетались с треском арбузы, брызгая в стороны кровавыми ошмётками, и у лошади все ноги были красные...

Он успел разглядеть казака. Оказывается, совсем молодой, картинно красивый, в густой рыжеватой бороде, и лицо его было азартно-воспалённым, злобно-восторженным, казак, размахивая нагайкой, склонился на бок, готовясь нанести удар.