В июне тридцать седьмого...
Шрифт:
Александр и молодая полная сестра стали разбинтовывать ноги.
Григорий Каминский отвернулся...
— А вы идите в палаты, — сказал хирург, опять внимательно заглянув в глаза. — Помогайте Даше. Она тоже — вторые сутки на ногах. — Старик помедлил. — Вы в госпитале впервые? — И, не дождавшись ответа, добавил: — Из вас получится врач. Если вы этого захотите.
...Опять всё смешалось: стоны, зловонные судна, умоляющие глаза, бред, ругань: «Ваша благородие, ета за что ж меня так?..»; «Воды, водицы испить...». Кровавые бинты, вши, ползущие по солдатской рубахе на часто, судорожно вздымающемся животе; одобряющая, светлая улыбка Дарьи; «Братцы! Ложись! Артиллерия бьеть!»; горячие, сухие руки хватают его за руки: «Доктор, доктор! Дайте лекарства, чтоб помереть. Нету силов...»
Появился Александр Криницкий, и на его сером халате Григорий увидел пятна крови, как не на месте расцветшие розы.
— Как тот солдат, с ногами? — спросил Каминский.
— Он умер, не приходя в сознание. Поздно: гангрена.
Дальше втроём — Дарья, Григорий, Криницкий — делали всё, что надо было делать, и душа Каминского была исполнена добра, гнева, жажды неустанной деятельности во благо людей, и — непостижимо! — смерть, которая была здесь рядом, не воспринималась чем-то мистическим, непостижимым, страшным — она стала такой же естественной, как жизнь.
...Делая всё, что надо делать, Каминский украдкой наблюдал за своим новым другом и не узнавал Александра Криницкого — исчезли медлительность, подчёркнутое хладнокровное спокойствие. Александр всё делал быстро, точно, выверенно и в то же время... Как определить? Всё он делал с поправкой на добро, на внимание и любовь к людям: проходя мимо, поправлял сползшее на пол одеяло, единым точным движением клал голову на подушку и дружески улыбался; во время перевязки, успокаивая, говорил несколько тихих одобряющих фраз. И поражало лицо Александра — оно буквально преобразилось: на нём отражались сочувствие, страстное желание помочь всем, чем только возможно, ощущение чужой боли и страдания как своих. Лицо было прекрасно...
...И это лицо воскрешал в памяти Григорий Наумович Каминский, когда два дюжих молодца приволакивали его из камеры в лубянский подвал и следователь по особо важным делам Борис Вениаминович Родос клал на стол резиновый шланг, через который был продет металлический прут, помешивал серебряной ложкой чай в тонком стакане, говорил ровным тусклым голосом: «Этой штучкой я выбью из тебя, троцкистская сволочь, свой второй орден Ленина!»
«Приди мне на помощь, Саша! — мысленно призывал Каминский. — Встань рядом...» И через кровавую пелену проступало лицо Александра Криницкого — среди стонов и бреда русских солдат, грязных бинтов, мук, надежд и милосердия — в военном госпитале 1914 года, в доме купца Сазонова, который он передал командованию русской армии.
...Из госпиталя вышли поздним вечером. Гудела голова, от усталости и нервного напряжения всё тело налилось свинцовой тяжестью, и — неотступно — перед глазами стояли истерзанные страданиями солдатские лица, всё, что происходило в комнатах сазоновского особняка — теперь с такими подробностями, которые там вроде бы не замечались. Например, Григорий отчётливо увидел сильную крестьянскую руку, свесившуюся с кровати, которая судорожно тискала, мяла сорванный с шеи медный нательный крест.
Было совсем темно, тихо, накрапывал редкий холодный дождь. На углу улиц тускло светил одинокий фонарь.
Некоторое время Григорий и Александр молча шагали вдоль домов со слепыми, чёрными окнами.
Молчание нарушил Каминский, он даже остановился:
— А что же мы не проводили Дарью? Где она живёт?
— Княгине Дарье Андреевне Голицыной и двум её подругам отведена комната при госпитале, — ответил Александр. — Раньше в той комнате жил сторож.
— Она княгиня? — изумился Григорий.
— Да. И её подруги из знатных дворянских семей. Все воспитанницы Института благородных девиц. Добровольно пошли в сёстры милосердия. Кстати, всем курсом. Многие попали на фронт. — Каминский по голосу понял, что Александр усмехнулся. — Или в вашем... Я имею в виду политическую партию, к которой ты принадлежишь. Или в вашем понятии все дворяне — классовые враги народа?
Каминский молчал, он просто не знал, что сейчас надо ответить.
...Прошло несколько дней. Теперь вместе с Александром и Григорием в госпиталь ходило ещё пятеро — трое гимназистов и два ученика реального училища, из тех, с кем сдружился Каминский во время своего летнего путешествия.
Среди новых братьев милосердия не было Дмитрия Тыдмана. Странно! Они по-прежнему вроде бы оставались друзьями, естественно, каждый день встречались в гимназии, но отношения стали натянутыми, отчуждёнными. Каминский даже ничего не рассказал Диме о госпитале. Понимал: инициатор новых отношений он, казнил себя: разве Дмитрий виноват в том, что произошло? Наоборот! Григорий знал, что друг одобрял их отношения с Олей, чрезвычайно остро пережил и сейчас переживает их разрыв. Всё понимал Каминский, но ничего не мог с собой поделать. Они почти не разговаривали...
Однажды, когда поздно вечером Каминский и Александр возвращались из госпиталя, Григорий сказал:
— Я видел у тебя в книжном шкафу разные учебники по медицине. Значит, ты кроме подготовки к экстерну...
— Разумеется, — перебил Криницкий. — К поступлению в университет тоже готовлюсь.
— Саша! — Голос Григория прервался от волнения. — Ты не станешь возражать, если я буду готовиться в университет вместе с тобой?
— На медицинский факультет? — В голосе Александра прорвалось волнение.
— Да!
— Я чрезвычайно рад, Гриша! Чрезвычайно! Позволь мне пожать твою руку!
...Это решение он принял уже несколько дней назад.
«Да, — говорил он себе. — Илья Батхон прав. Вторая профессия революционера должна ставить его в самый центр народной жизни. Учитель, юрист, врач. Я буду врачом. Я буду нужен везде, где бы ни оказался: в армии, на баррикадах, в ссылке. И Саша прав: врачи — люди вечной профессии. Пока живо человечество, будем нужны людям мы».
Снова плыли перед глазами картины госпитального быта — теперь купеческий особняк на Дворянской улице стал его вторым домом.