Шрифт:
Э. ГЕВОРКЯН
В ГОСТЯХ У МИДАСА
– Слух, многократно умноженный, обращается в миф, а миф - это знание в кривом зеркале предрассудков, - произнес хозяин, отрезая от холодной телятины небольшой ломоть.
– Слух всегда основывается на факте, даже если факт вымышлен, - ответил гость.
Мидас отложил нож, отпил из кратера вина и посмотрел на Филократа. Гость был юн, но учтив, а слава о нем опережала его передвижения.
– Мое богатство всегда не давало покоя соседям и завистникам, - сказал царь, - они пытаются очернить мое имя, но тем самым приносят мне известность. А это залог успеха в торговых мероприятиях.
– Но пристало ли владыке марать руки торговлей?
– Владыке не обязательно заниматься торговлей самому. Для этого есть доверенные лица.
– Да, это во благо, - согласился гость, - торговля способствует миру. До определенного часа. Я рад, что вымыслы о вас остались вымыслами.
– Иначе и быть не могло. Даже если предположить, что возможно обращение любого материала в золото одним прикосновением пальца, то последствия этого вполне представимы. Допустим, я (видите, я допускаю, что могу быть таким чудодеем) действительно получил от Силена такой дар. Что бы воспоследовало? Я прикасаюсь к глиняному черепку, и он обращается в золото. Я прикасаюсь к этой прекрасной груше...
– с этими словами Мидас взял большую желтую грушу и с удовольствием надкусил ее.
– Итак, я беру грушу - и ломаю зубы о металл. И так далее. Но будем последовательны.
Филократ кивнул, соглашаясь быть последовательным.
– Допустим, я беру в руки кратер...
– Мидас отпил еще глоток, - и он становится золотым... Впрочем...
– царь повертел в руке кратер, - он и так золотой, но дело не в этом. Вопрос: превратится ли в золото вино в чаше? Это главный вопрос. Допустим, превратится. Следовательно, в золото превращается не только то, до чего я дотрагиваюсь, но и то, чего касается то, до чего я дотрагиваюсь. Если я беру плод со стола, то а миг прикосновения к плоду не только он, но и стол должен стать золотым. Но, если рассуждать здраво, и пол, на котором стоит золотой стол, и дом, в котором находится пол, должны превратиться в золото. А на чем стоит дом? Упростим наши рассуждения: я выхожу во двор и опускаю руки в реку, в море, касаюсь земли. И что же? Море, река, земля, вся земля, превращаются в золото? Почему же они до сих пор не превратились?
"Вода, - подумал Филократ и вздрогнул, - впрочем, об этом он не может знать. Это будет описано через три тысячи лет, и это тоже будет вымысел".
– Итак, - потер руки Мидас, - мы доказали абсурдность первой посылки. Предположим, в золото превращается только то, к чему прикасаюсь я сам, но не то, чего касается то, чего касаюсь я.
Филократ поморщился, громоздкая конструкция была неприятна для слуха.
– Тогда достаточно проявить осторожность, и асе проблемы решены. Можно есть ножом, носить двойные перчатки - первый слой, сплетенный из тонкой золотой проволоки, второй - тканевый. Кстати, а во что превратится золото, если я прикоснусь к нему?
– Вот этого вы не должны были говорить!
– сказал Филократ, поднимаясь с ложа.
– Вы оскорблены?
– поднял бровь Мидас.
– Я так и знал, вы из этой вонючей своры Хранителей. Ну, и что теперь?
– Теперь все, к чему ты прикоснешься, обратится в железо!
Филократ сбросил плащ, развернул крылья и взлетел. Сделал круг над дворцом и, провожаемый криками восхищения, исчез в небе.
Мидас сидел неподвижно и смотрел на море. Затем он отпил из кратера и внимательно посмотрел на сосуд. Золото оставалось золотом.
– Глупец, - пробормотал он, - не знаю, из какого ты времени, но сущий глупец. Кто не знает, что железо - это не медь и не бронза, железо много дороже золота... И к тому же, - добавил он, шевеля пальцами в тонкой перчатке телесного цвета, - оно значительно легче золота...
Теперь перчатка была железной.