Чтение онлайн

— Возможно. Я с удовольствием умоюсь, но лицо оставлю в теперешнем виде. Я уже объяснял, никто, кроме обитателей этого дома, которые меня не выдадут, не должен знать о моем возвращении.

Персеваль и Мари оказались правы, рана Сильви, хоть и болезненная, не представляла опасности для жизни. Пуля прошла сквозь мягкие ткани, не задев ребер. Шевалье промыл вином рану, похожую больше на ожог, смазал маслом из зверобоя и перевязал раненую. Сильви пребывала в крайнем возбуждении, вызванном чудесным возвращением сына, поэтому ее пришлось почти что насильно напоить отваром из липового цвета с добавлением меда и опиума. Закончив врачевание, Персеваль переместился в комнатку рядом с библиотекой, где у него была устроена примитивная лаборатория, там он изготовлял на основе экстрактов трав сиропы, настои и мази. В этот раз он нацедил целый горшочек зелья из белого воска, миндального масла и розовой воды, который наряду с его зверобоем должен был, как он уверял, творить чудеса. Затем он спустился в кухню, чтобы продиктовать Николь Ардуэн, своей бессменной кухарке, какие блюда помогут Сильви быстрее преодолеть потерю крови и восстановить силы.

Но наилучшей целительницей оказалась радость. Уже на следующее утро, проснувшись, Сильви почувствовала себя почти совершенно выздоровевшей. Ее только не покидала тревога, что счастье обретения сына пригрезилось ей во сне. Однако сын был тут как тут, поцеловав его, она удостоверилась, что все происходит наяву. Впрочем, она не могла не пожурить его за бороду, из-за которой у нее создавалось впечатление, будто она обнимает медведя.

— Надеюсь, ты не собираешься щеголять с бородой? Ведь тебе придется явиться в Сен-Жермен — все должны узнать, что ты жив. Тебе надо занять свое место, восстановить титул и все прочее, чего тебя намеревались лишить!

— Знаю. Пока ты спала, шевалье и Мари поведали мне о событиях последних месяцев. Но я все равно вынужден оставаться среди мертвецов. Возможно, мне даже придется сделать это положение постоянным, иначе снова найдутся охотники лишить меня жизни.

— Тебя хотят убить?! Но почему?

— Из-за человека, исчезнувшего одновременно со мной, — хотя правильнее было бы сказать, что это я исчез вместе с ним.

— Но этот человек не воскреснет… — проговорила Сильви с горечью.

Филипп улыбнулся, наклонился к матери и прошептал ей на ухо:

— Ошибаешься… Он жив, как и я, хоть и не так счастлив. Если король, Кольбер или его приспешник Лувуа, устроившие дьявольскую ловушку, в которую он угодил, узнают, что я в Париже, то меня ничто не спасет. Возможно, позднее я смогу объявиться, только очень не скоро.

— Так он жив? — прошептала Сильви, разрываясь между радостью и волнением, вызванным печальным выражением на лице сына. — Где же он? Все еще на Канди или в Константинополе? Ходили слухи, будто он попал в плен к туркам.

— Да, попал, как и я, а потом перестал быть пленником — по крайней мере, турецким. Позже я вам расскажу, где он сейчас находится…

Их разговор был прерван звоном дверного колокольчика, что было само по себе неожиданностью. С тех пор, как обитательница дома на улице Турнель утратила королевское благоволение, ее навещали редко. Сюда рисковали наведываться разве что друзья Персеваля, балующиеся изящной словесностью, верная подруга де Мотвиль и Мадемуазель. Человек, вышедший из темно-зеленой кареты, был здесь впервые. Тем не менее Персеваль, выглянувший из окна, узнал его и сообщил не без волнения, вполне объяснимого, учитывая должность гостя:

— Господин де Ла Рейни, лейтенант полиции!

— Зачем он к нам пожаловал? — испуганно спросила Сильви.

— Сейчас узнаем. Я иду к нему. А ты, Филипп, лучше запрись в своей комнате.

Молодой человек согласно кивнул и вышел от Сильви вместе с Персевалем и Мари. Девушку гнало навстречу грозному посетителю любопытство.

— Моя мать еще не встает. Неудивительно, что я ее заменяю! — заявила она Персевалю так решительно, что тот не счел возможным ей перечить. Вместе они спустились в старомодную гостиную, где их уже дожидался лейтенант полиции.

Сорокапятилетний Никола де Ла Рейни был рослым кареглазым шатеном с приятным лицом, которое не портили крупный нос, вмятина на подбородке и большой рот, умевший улыбаться. Родился он в Лиможе, в семье крупных буржуа, всегда стремившихся влиться в ряды знати. При своем богатстве, осведомленности и утонченности де Ла Рейни обладал к тому же недюжинным умом и редкой неподкупностью — свойство, особенно покорившее короля и вызвавшее у него доверие. Основания для этого имелись. Едва вступив в должность, де Ла Рейни первым делом принялся наводить порядок, разогнал банды нищих, создал полицию, достойную этого наименования и подчиняющуюся ему одному.

Он с достоинством поздоровался с хозяевами и извинился за ранний утренний визит.

— Я приехал справиться о здоровье госпожи герцогини де Фонсом, подвергшейся вчера подлому нападению. Ей лучше?

— Гораздо лучше, чем можно было надеяться. Пуля всего лишь прошла через мягкие ткани, не задев органов. Это даже не рана, а царапина, которая быстро заживет.

— Счастлив это слышать. Король тоже будет обрадован.

Персевалю сделалось противно, и он молвил сухо:

— Король? Это что-то новенькое! Еще совсем недавно его величество совершенно не беспокоило что-либо, имеющее отношение к госпоже де Фонсом.

— В его глубокие помыслы трудно проникнуть, — ответил Ла Рейни с легкой улыбкой. — Позволю себе предположить, что они колеблются между суровостью, порожденной недовольством из-за неведомых мне причин, и давним нежным расположением, над которым он сам не властен. По крайней мере, перед вами я стою по его повелению. Повторяю, услышанное от вас крайне меня порадовало.

— Вы видитесь с королем ежедневно? — спросила Мари, не любившая подолгу молчать.

— Почти. Король работает гораздо больше, чем можно S предположить. Он знает обо всем, что происходит в его королевстве, тем более в Париже.

— Тем не менее поговаривают, что он не любит город и собирается переехать в свой новый Версаль, на который сейчас не жалеет денег.

— Я не говорил, что его всеведение вызвано любовью — скорее недоверием. Полагаю, ему никогда не забыть Фронды… Что ж, позвольте откланяться. — С этими словами гость поднялся.

— Прошу повременить еще совсем чуть-чуть! — сказал Персеваль. — Позвольте узнать, что с нападавшей? Она мертва?

— Если и жива, то ее мучениям не позавидуешь. Зная, кто она и видя ее состояние, Дегре, стрелявший в нее жандарм, один из лучших моих людей, предпочел оставить умирать раненую у нее дома и не назвал себя. Респектабельное семейство следует уважать… Будет сообщено о внезапной болезни госпожи де Ла Базиньер. Я одобрил решение своего человека, король тоже.