Чтение онлайн

«В деле воспитания она понимает мало, — думал Константин Иванович, — но говорит горячо, потому что любит дочерей, и это очень симпатично». Он не перебивал её, и так время прошло до полуночи.

Пришла Анюта и начала убирать тарелки. Константин Иванович поблагодарил за ужин и пожелал спокойной ночи.

Хотелось побыть совсем одному. На улице его приласкала светлая и тихая ночь. Красноватый месяц уже спрятался одним концом за купол церкви. Трамвай перестал ходить, и потому казалось очень тихо, а шаги прохожих звенели о камень особенно отчётливо.

«Конечно, конечно, и madame, и барышень я ещё совсем не знаю, — говорил себе мысленно Константин Иванович, — но нет сомнения, что это не Аристарховы и не наша семья. Если Ореховы как люди недостаточно развиты, то моё дело внести в их семью свет, а не называть Дину салом. Аристарховы же и отец этого света не хотят, — в этом разница».

Потом он вспомнил, что если каждый месяц будет откладывать только по двадцати пяти рублей, то к следующему лету образуются две сотни, на которые можно поехать в Крым, на Кавказ, куда только захочется. Но он наверное поедет в деревню к Ореховым и проведёт среди настоящих крестьян и настоящей природы чудное лето, о котором никогда не забудет.

Занятия сразу наладились симпатично. Первую неделю обе ученицы готовили уроки особенно хорошо. Ясно было, что Лена гораздо способнее. В диктовке она почти не делала ошибок и решала в уме очень сложные задачи. Дина писала хуже, а когда занималась арифметикой, то долго что-то шептала и имела нехорошую привычку стирать цифры прямо пальцем. Порядочно она готовила только историю, но хронология ей тоже не давалась, и тем не менее Константину Ивановичу было приятнее заниматься с ней, чем с Леной, которая всё время вертелась и задавала посторонние вопросы.

Дина никогда ни о чём не спрашивала, и после длинного объяснения только лицо её делалось серьёзнее. Константину Ивановичу нравилось это выражение, особенно когда правая её чёрная бровь поднималась чуть выше левой. И ему приятно было чувствовать, как её глаза следят за движением его головы и губ. Дина казалась ему симпатичнее, когда была в простенькой ситцевой кофточке, а на плечах у неё лежал серый пушистый платок, чем затянутая в корсет и одетая в платье, похожее на форменное гимназическое.

Заметив, что ей нравится больше всего история, Константин Иванович стал сам готовиться к каждому уроку, и когда рассказывал прочитанное, то ему казалось, что он излагает события не хуже, чем знаменитый профессор, на лекции которого сходились студенты всех факультетов. Присутствовала ли при этом Любовь Петровна, — ему было всё равно, но когда входила Ольга Павловна, то слова как назло укладывались не так гладко и красиво.

Лена же, бывало, решит в две минуты задачу, откинется на спинку стула, и если в комнате нет Любови Петровны, смеющимся голосом спросит:

— Константин Иванович?

— Что?

— Ведь ящерица потому не умеет плавать, что у неё между пальцами нет перепонок?

— Откуда вы это взяли?

— Но ведь у Любови Петровны между пальцами тоже нет перепонок, а всё-таки она хорошо плавает, — перебивала Лена.

— Неостроумно это, Лена, право же неостроумно и старо.

— Может быть. Ах, как бы мне теперь хотелось пробежать по липовой аллее до самой беседки, и быстро-быстро, чтобы ветер в ушах гудел, и чтобы Томка догнать не мог.

— Вот придут Рождественские праздники, поедете и будете бегать.

— Зимой в аллее много снегу и бегать нельзя, а лучше кататься на коньках, — снова сказала Лена.

— Ну, и отлично, а теперь возьмите богослужение Рудакова, да подучите его, а то мне Любовь Петровна жаловалась, что вы не знаете даже, как начинается всенощное бдение.

— Завтра, завтра, завтра всё выучу, — защебетала Лена и, двинув стулом, начала складывать тетрадки.

«Бесёнок, а не девочка, — думал Константин Иванович, — и устанешь после занятий с нею очень — но бесёнок симпатичный и милый».

Ему нравилось, что у Ореховых в городе мало знакомых и не бывает званых вечеров. Когда в праздник или в чей-нибудь день рождения к Дине и Лене приходили гимназистки или двоюродный брат, кадет шестого класса с товарищем, — Константин Иванович, после вечернего чая, сейчас же прощался.

«Самое симпатичное в этой семье то, что все они, по-видимому, любят деревню и только, о ней и мечтают, — думал он по дороге домой, — люди, стремящиеся к природе не могут быть плохими».

Прежде ему не нравилось, что у них во всех комнатах слишком много зеркал, а теперь это казалось оригинальным. В первые дни ему не понравилось, что в этом доме уж очень часто и вкусно едят, теперь же он думал: «Нелепо было бы питаться худо, если есть возможность питаться хорошо»…

Неприятными были только два обстоятельства: во-первых, то, что здесь никто не любил читать, и книги, которые он приносил, по месяцам валялись на рояле неразрезанными или открытыми на первой странице. После Лёвушки остался целый шкаф с книгами в роскошных переплётах, и стоял он в классной комнате, но ни Лена, ни Дина никогда к нему и не подходили.

Вторую неприятность составляло желание Любови Петровны заключить с Константином Ивановичем что-то вроде дружбы. Она часто говорила: «Нас судьба свела, — мы служим одному святому делу», и потом ни с того, ни с сего смеялась: ках… ках… ках… Уходить она умудрялась именно тогда, когда уходил и Константин Иванович, и часто провожала его до самого дома. Хотелось побыть одному, обдумать все впечатления вечера, а сбоку всё время звучал и раздражал голос женщины, чужой и жалкой. «Беспомощна как курица и глупа как курица», — думал он каждый раз, когда здоровался и прощался с нею.

За полтора месяца сам он тоже изменился и почему-то не прочёл ни одной книги, а в университет заглянул только раз пять, не больше. Из первого жалованья он купил себе новую фуражку и замшевые перчатки, которых раньше никогда не носил.

Как-то после урока он случайно пошёл в гости к богатому однокурснику Толстопятову. Там засиделись, а за ужином много выпили. На улицу вышли только в три часа, когда уже перекликались петухи. Ночная тишина охватила весь город. Один из студентов запел красивым баритоном.