Чтение онлайн

— Скажите, Ольга Павловна, правда ли, что этой зимой вы собираетесь за границу? — спросил он.

— Да. Мне доктор советовал провести несколько месяцев в Киссингене. Вероятно, я возьму с собой и барышень, пусть посмотрят людей. А вы что собираетесь делать?

— Мне нужно учиться. Я ведь на второй год остался из-за этой болезни. Впрочем, ещё возможно, что мне разрешат держать экзамены осенью.

— Я ужасно боялась за вас. Досадно, что вы не могли поехать сейчас же вместе с нами. Степан Васильевич пригласил Кальнишевского, и потом уже неловко было ему отказать. Вы это понимаете?

— Да.

Когда приехали домой, то во всех комнатах было темно: никто не распорядился зажечь ламп. Ольга Павловна рассердилась и ещё в передней стала кричать на Анюту. Огонь горел только в кабинете у Степана Васильевича, и барышни, не снимая шляп, прошли туда, а за ними и Константин Иванович.

— Ну, что, как вам понравилась Колдобинская церковь? — спросил он и стал заклеивать языком какой-то конверт.

— Симпатичная.

— А хор?

— Хор — отличный.

— Это Брусенцов его так оборудовал. Он и регента выписал. У нас тоже недурно поют. Вот во вторник, на Петра и Павла, — сходите. Вся наша церковно-приходская школа, это уж дело моих рук.

Константин Иванович глядел на его двигавшиеся баки и думал: «А то, что ты третируешь как горничную, девушку, которая от тебя имела ребёнка, это тоже дело твоих рук?» И всё выражение лица, и особенно баки Орехова — казались ему особенно противными.

— Вам на почту не нужно? — спросил Орехов и поднял голову.

— Нет, а что?

— Да я на станцию посылаю.

— Нет, спасибо.

Вечером на балконе опять винтили и пили чай. Кроме Брусенцова приехал ещё помощник исправника, и пришли регент с батюшкой. Взял карту и Кальнишевский, и поэтому играли с выходящим.

Брусенцов каждый раз, когда был свободен, садился за чайный стол и просил налить себе «только полстаканчика». Губы его насмешливо улыбались, а глаза щурились. Фуражка всё время была на затылке.

Константину Ивановичу захотелось с ним поговорить, и он спросил:

— Отчего вы ходите всегда в поддёвке?

— Оттого, что я — русский, — ответил Брусенцов, не глядя на него, и бросил хлебным шариком прямо Дине в лицо.

— Ну, — простонала она и улыбнулась.

— Вы были на юридическом факультете? — опять спросил Константин Иванович.

— Вот именно.

Брусенцов снова бросил шариком в Дину. Константин Иванович молча ушёл с балкона. На дорожке встретилась Любовь Петровна, и они пошли рядом.

— Нравится вам парк? — спросила она.

— Очень.

— Ведь ему уже лет сто есть, а может быть, и больше. Много, много видели эти деревья… — и она вздохнула.

— Да. Ну, простите, мне нужно ещё к себе, кое-что хочу написать до ужина.

— Вы всё письма пишете?

— Да, делюсь впечатлениями, — солгал он.

В этот вечер окончилась ровно неделя с тех пор, как он сюда приехал. И Константину Ивановичу казалось, что теперь ему уже всё известно и понятно, и оставаться здесь больше не нужно. Звёзды тихо горели вверху.

Следующие два дня прошли бесцветно. Каждая встреча и каждый разговор с Диной оставляли на душе боль точно после тяжёлого личного оскорбления.

В день Петра и Павла все мужчины и женщины, встречавшиеся во дворе, были одеты чище обыкновенного и с напомаженными головами. Кучер Кузьма целых полчаса стоял возле конюшни и, подняв голову, расчёсывал медным гребнем свою бороду, снизу вверх. Ольга Павловна с утра ушла пешком, с дочерьми в свою Знаменскую церковь. Константин Иванович остался дома.

Солнце жарило. Во флигеле приставали мухи. Ни на одну минуту не умолкая, клокотала где-то за сараем курица. Кальнишевский был не в духе. И весь день тянулся тоскливо. Когда солнце уже собиралось садиться, на балкон прибежала Леночка и затараторила:

— Мама, мамочка, милая, золотая, слушай, что я тебе скажу: во двор пришли парни и девки, они просят позволить им водить хоровод. Мама, милая, можно? Можно?

— Ну, хорошо, Константин Иванович, вы видели когда-нибудь хоровод?

— Нет. Это, должно быть, интересно.

— Да, интересно, — отозвался Кальнишевский, — эстетики только в этом мало.

И все пошли через комнаты, на чёрное крыльцо, смотреть хоровод.

— В сущности, это один предлог получить угощение, — говорила на ходу Ольга Павловна, — мне не нравится эта форма попрошайничества, но детям их песни и танцы доставляют большое удовольствие.

Посреди двора толпилось душ двадцать девушек в очень пёстрых платьях. Преобладали малиновый и зелёный цвета. У всех фартуки были подвязаны выше грудей, а ноги обуты в толстые белые чулки и лапти. Только три или четыре щеголихи были в козловых ботинках на высоких каблуках. У подростков платочки были не на головах, а накинуты на плечи.

Пять или шесть парней, как будто стесняясь, стояли позади. В их группе слышались звуки немного сипевшей гармоники. Все грызли подсолнухи и разговаривали, но, увидя господ, вдруг смолкли. И гармоника тоже оборвалась на половине хриплого звука.

Стоявшие впереди девушки низко поклонились, а парни сняли и опять надели картузы.

— Ну, что же вы? — Веселитесь, веселитесь, а мы поглядим, — сказала Ольга Павловна.

Гармоника запилила. Девушки раздвинулись, образовав неправильный полукруг. Одна из них, обутая в ботинки, вышла вперёд и затопталась на одном месте, потом махнула рукой и смеясь спряталась за спинами подруг. Гармоника опять умолкла.

— Они стесняются, — прокричала Леночка возле самого уха Константина Ивановича.

— Какие ты глупости говоришь, раньше ведь не стеснялись, — произнесла недовольным тоном Ольга Павловна. — Нужно сказать Луше, чтобы она начала, она отлично танцует. Пусть пройдётся с Митькой. Луша, Луша, где ты, поди сюда!..

Из толпы вышла светлая блондинка, со вздёрнутым носиком, сильно загорелым лицом и бегающими узенькими серыми глазами. Она улыбнулась, и на щеках её легли две ямочки.

«Какое у неё симпатичное выражение лица, — думал Константин Иванович, — по блеску её глаз можно сказать, что вся она огонь. Только зачем этот нелепый передник врезался своими поворозками в верхнюю часть груди? Нет образования, нет денег… мало того, нужно ещё какой-то тёмной силе заставлять их уродовать своё последнее богатство, — красоту»…