Чтение онлайн

На этот раз я не стал кивать.

— Нет-нет… Не думаю, что это хорошая идея… — быстро возразил я шефу, чувствуя, как за моей спиной захлопывается ловушка. — С этим Миллером действительно тяжеловато, но его не назовешь неприятным типом… Он чем-то похож на Патрика Зюскинда, его не так легко понять… но… это мы уладим. Сегодня же позвоню его агенту.

Я пригладил рукой бороду в надежде, что никто не заметит охватившего меня ужаса.

— Отлично, — произнес Монсиньяк, откидываясь на спинку стула. — Патрик Зюскинд — это по мне, — довольно рассмеялся шеф. — Пусть Миллер не такой интеллектуал, как Зюскинд, выглядит он намного лучше, не правда ли, мадам Отей?

— Действительно, не в пример лучше! — коварно ухмыльнулась Мишель. — Наконец у нас есть автор, которого не стыдно представить прессе. Я повторяю это уже не первую неделю. И если у нашего любезного коллеги наконец получится познакомить нас с этим замечательным писателем, я буду просто счастлива. — Она открыла свой черный «Филофакс». — Что вы думаете насчет совместного обеда с прессой в ресторане гранд-отеля «Лютеция»?

Монсиньяк скривился, но промолчал. Думаю, никто, кроме меня, не знал, что он недолюбливает «Лютецию» из-за ее бесславного прошлого. «Старый нацистский сарай, — говорил мне как-то шеф на приеме в этом отеле, куда мы с ним были приглашены. — Вы знаете, что здесь находилась штаб-квартира Гитлера?»

— Потом мы покажем нашему автору парижские магазины в рождественском убранстве, — продолжала Мишель. — И это отдельный репортаж, можно будет сделать приличные снимки, — деловито взмахнула она своим серебряным карандашом и полистала ежедневник. — Ну что, запланируем на начало декабря? Это задаст дополнительный толчок продажам. Рождество…

Оставшаяся часть заседания прошла как в тумане. У меня оставалось три недели, а я еще ничего не успел придумать. Откуда-то издалека доносился голос месье Монсиньяка. Он резко критиковал, громко смеялся, заигрывал с симпатичной мадемуазель Мирабо, новым младшим редактором. Он умел воодушевить свой маленький отряд, и заседания редколлегии в издательстве «Опаль» никогда не бывали скучными.

К вечеру мне пришла в голову лишь одна стоящая мысль: я должен позвонить Адаму Голдбергу. Он один может мне помочь.

Я с усилием направлял свой взгляд в сторону коллег и молил Бога, чтобы все поскорее закончилось. Они обсуждали разные мероприятия, потом подвели итог продажам за октябрь. Предлагаемые проекты либо наталкивались на отказ шефа («Кто станет это читать?»), либо казались ему сомнительными («А что по этому поводу думают другие?»), либо принимались («Отлично! Мы сделаем из нее новую Анну Гавальда!»).

Ближе к вечеру разгорелась дискуссия о том, стоит ли давать за роман до сих пор никому не известного владельца кафе-мороженого из Венеции гарантированную сумму, на которую простой смертный мог бы купить себе небольшой дворец. Знающий свое дело американский агент рекомендовал нам этого писателя как «Донну Леон в мужском обличье». Месье Монсиньяк взвесил все «за» и «против» и, взяв между делом рукопись у мадам Мерсье, засунул ее в свой коричневый кожаный портфель.

— Хватит дискутировать, поговорим завтра утром. Дайте мне одним глазком взглянуть на нее.

И это послужило бы сигналом конца, однако тут взяла слово мадемуазель Мирабо. Немного смущаясь и вдаваясь в тоскливые подробности, она повела речь об одной присланной в издательство рукописи, безнадежность которой была очевидна уже с третьего предложения. Монсиньяк поднял руку, призывая к порядку расслабившуюся публику. Мадемуазель Мирабо так разволновалась, что не замечала всего этого.

— Вы все сделали правильно, дитя мое, — сказал Монсиньяк, когда она наконец отложила последнюю бумажку с текстом своего доклада в сторону.

Мадемуазель Мирабо, лишь несколько недель назад начавшая работать в издательстве, покраснела.

— По-видимому, картина слишком ясная, — выдохнула она с облегчением.

Монсиньяк кивнул с серьезной миной.

— Боюсь, вы правы, дитя мое, — сказал он, и в его голосе послышались нотки нетерпения. — Но не стоит так стараться. Слишком много ахинеи нам приходится читать. Вы смотрите в начало рукописи — дрянь. Потом в середину — дрянь. В конец — дрянь. И делаете выводы. Так вы сможете сэкономить силы и… — тут он возвысил голос, — не тратить понапрасну столько слов. — Монсиньяк улыбнулся.

Мадемуазель Мирабо понимающе кивнула, остальные сдержанно улыбались. Владелец издательства «Опаль» был в своем амплуа и, довольный, раскачивался в кресле.

— Сейчас я открою вам одну тайну, мадемуазель Мирабо, — сказал он, и каждый из нас приготовился услышать то, что слышал неоднократно. — Хорошая книга хороша на любой странице.

На этой высокой ноте заседание завершилось.

Я сгреб свои рукописи и побежал в конец узкого коридора, к себе в кабинет.

Там, запыхавшись, я упал на стул и дрожащей рукой набрал лондонский номер.

Однако к телефону никто не подходил.

«Адам, черт бы тебя подрал, возьми трубку», — ругался я про себя, и тут послышался голос: «Литературное агентство Адама Голдберга. С вами говорит автоответчик. К сожалению, вы звоните в нерабочее время. Пожалуйста, оставьте сообщение после сигнала».

Я сделал глубокий вдох.

— Адам! — Мой голос звучал как крик о помощи. — Это Андре. Немедленно перезвони мне. У нас проблема.

Когда зазвонил телефон, я была в саду и ощипывала сухие листья с куста чайной розы, вьющейся по кирпичной стене очаровательного английского коттеджа. Кругом щебетали птицы, солнце мягко согревало мне лицо, мир казался исполненным неправдоподобного покоя. «Прекрасное начало прекрасного дня», — подумала я, решив не обращать внимания на звонок. Я погрузила лицо в самую гущу розовых соцветий, и телефон смолк. Потом я услышала легкий щелчок, и рядом со мной раздался голос, хорошо мне знакомый, но словно бы не отсюда:

— Орели? Орели, ты спишь? Почему ты не подходишь к телефону? Гм… смешно. А может, ты принимаешь душ?.. Послушай, я только хочу тебе сказать… Через полчаса я буду у тебя с круассанами и шоколадными пирожными, которые ты так любишь. Орели… Алло… Алло… Возьми трубку, пожалуйста.

Вздохнув, я открыла глаза и босиком пошла в коридор.

— Привет, Бернадетт, — услышала я свой заспанный голос.

И английского розария как не бывало.

— Я тебя разбудила? Но уже половина десятого…