Чтение онлайн

Я репетировал соло (коллеги под разными предлогами разбежались по дальним углам двора, хором сославшись на зубную боль). Очень даже отлично. Тут, на черном дворе этих идиотских шоуменов целая толпа, все галдят, репетируют, сморкаются, выведывают секреты мастерства — а вокруг меня тишина, безлюдно, как в эпицентре поражения. Вот волшебная сила искусства!

Один за другим взволнованные конкуренты, натягивая на ходу козлиные маски и нервно позванивая бубенцами, убегали наверх по ступеням высочайшего крыльца и — скрывались за тяжелой дверью, охраняемой доброй дюжиной бородатых шварценнегеров с топорищами. Любопытно: никто из джокеров так и не вернулся обратно. Видимо, добродушному Катоме так нравились выступления затейников, что он просил их — всех без исключения — остаться в гостях до утра.

Или — в чем дело? К чему эти нелепые, мрачные шутки о виселицах, гильотинах и шпицрутенах, якобы заготовленных крутым Катомою для тех, кто не сможет развеселить его по-настоящему, в полный улет и умат?..

— Мстиславка, Лыков сын, на позорище! — вдруг прогудело над головами, и я вздрогнул. Вот он, звездный час моей славы. Скоро-скоро, сейчас-сейчас я выйду на гигантскую сцену, залитую гудящим огнем юпитеров, — увижу тысячи влюбленных глаз, поймаю благосклонный взгляд посадника, благоговейно замершего в правительственной ложе… Клево-клево. Вот, я скромно туплюсь и краснею. Делаю ручкой. Делаю книксен. Улавливаю мягко летящую хризантему. Бережно жму к сердцу, тепло шелестящему под манишкой… Длинными, бледными пальцами (поблескивают перстни) достаю из-за пазухи свой волшебный гудок — эту колдовскую машинку, заставляющую витязей рыдать, старушек — повизгивать, отроков — впервые всерьез задумываться о своем месте в обществе…

— Лыкович, жабий сын, ведено на позорище, раздудай-тритудыть! — рявкнул над ухом вспотевший от ярости охранник, и я опомнился. Бегу-бегу, дяденька. Вот он я; а вот мои коллеги. Восемь человек, строго по списку. И девять сундуков аппаратуры.

— Обормотов не ведено! Скарбу не ведено! Само тебя велено! — выпятив бороду, рыкнул шварценнегер. И поддал топорищем. Стоп, не понял… А как же мой ансамбель? Товарищ милиционер, у нас ВИА, а не авторская песня…

— Какого еще ансамбля?! Сыграешь сам… экхм… без никого, понимаешь! — роково прогремело в ушах… и снова это топорище! Больно ведь!

…Ах, милые потомки. Свой жуткий дебют я помню как теперь: далекое лето 972-го года! Во Властове самый сезон гудочников! Еще жив был крутой посадник Катома… а я молодой, глупый — скачу по темному коридору закулисья, то взбегая, то спрыгивая по мостам — сердце бух-бух, навстречу Давыдка Копперфильд, потом маэстро Гуддини — куда там! Не до них! Старик Синатра идет — я не замечаю, бегу мимо; сзади телохранители посадниковы грохочут сапогами по доскам: ой, спасите-помогите! Буду петь для большого босса! Мой дебют, моя премьера — а я растерян, почти без грима, вовсе без ансамбля! То есть ваще, мужики, голяк: ни фанеры, ни бэк-вокала, хоть бы хилый кордебалет какой — нич-чего! Все на чистом профессионализме.

Выбежал…

Ах, чувствую: падаю. Крыша поплыла: палаты резныя белокаменныя! Роскошный зал, а в нем… Сколько больших и строгих джентльменов смотрят на сцену, то есть на меня, на мой парик дешевенький идиотский! Ой, держите мое слабеющее тело; а что это за дядечка в возвышенном кресле — коренастый, бритый, с усами как у запорожца? Ах!!! Так это ж… сам… посадник… Дубовая Шапка!

…Ну ладно: стоп. Баста прикалываться, потомки. Не такой уж я растерянный был, если честно. Как только рожу эту усатую увидел: хе, думаю! Ах ты, волчара, позорный, балбеска лысый! Хочешь веселья, дери тебя? Фана жаждешь?

Щас я те устрою фан. Только сглатывай.

Бледный от неимоверного спокойствия, я потянулся рукой за спину, нащупывая свой инструмент.

— Угу, — раздался низкий голос из притихшего зала. — Гудочник, значит…

— Звать меня Мстиславкою, а живу под лавкою, — заученной скороговоркой представился я, подскакивая и прогибаясь. — На болоте я родился, у кикимор обучился! Ты дозволь повеселить, на гудочке посвербить!

Катома вздохнул, усы грустно повисли.

— Угу. А ведаешь ли, почтенный козляр, какие у нас во Властове управила заведены для скомрахов? — сонно спросил он, вставая с резного деревянного трона — разминая поясницу, спустился по трем ступенькам с возвышения. (Я уважительно покачал головой: посадник был крепкий мен. Ручищи мотаются как весла, рубаха простая до колен, тяжелая серебряная цепь на коричневой шее: помесь дядьки Лукаша и генерала Деникина.)

— А управила будут такие… — потягивая за спину мощные хваталки, шевеля короткими поршнями пальцев, Дубовая Шапка прошел сквозь ряды кланяющихся лысин, подгреб к резному деревянному столбу посреди зала, помедлил… нехотя достал из-за пазухи короткий ножичек и… принялся публично ковырять древесину на колонне! В-во шизик глупый! Честно-честно, я не вру! Что он там корябает — «тут был Катомка»? Ах нет, пардон: господин посадник народным творчеством занимается! Типа хобби такое! Йо-майо. Да у них тут весь терем в резьбе! Даже паркет в узорах! Неужто сам все изукрасил? Еще один маньяк у власти, точно-точно…

А Катома знай себе точит какие-то виньетки. Типа солнышки с ветвистыми крыльями (фантазия богатая, я понимаю). И в усы гудит:

— Угу… Если покажешь забавочку новую — награжу прещедро. А коли старыми песнями томить вздумаешь, тогда… — посадник грустно примолк, выцарапывая в светлом дереве хитрую пальмовую веточку, — тогда…

На всякий случай я поклонился пониже…

— Тогда… сюрприз? — Звонкий голос мой не дрогнул.

— Угу. Бермута-сотник, расскажи-ка почтенному скомраху, что полагается нерадивым козлярам за староватые песни, — улыбнулся посадник и подмигнул кому-то в зале. С задней лавки поднялся над рядами голов некий ослепительный мужик в доспехах (сияющий, как жестяной чайник), поклонился и заскрипел из-под опущенной личины:

— Коли песня про веселу вдовушку, положено давать десять палок… Про плаксиву княжну — двадцать. Ежели про везучего дурачка сказка — двадцать плетей, а коли про невезучего — все сорок. Про подводного царя петь — в реку кинуту быть. Про подземных чудищ — в яму слететь. Про мужика в бабьей одежде байку сказывать — на колу сидеть. Про бабу в мужеском платье петь — ух… ажно язык не поворачивается, чур меня!

Сияющий мужик в ужасе осекся, покраснел и осел на место.

— Не все сказал, Бермутушка. — Посадник Катома склонил голову, ощупывая пальцем свежую извилину на изрезанном столбе. — Самое главное управило: про внезапный возврат мужа — не петь! Про близнецов, про ожившего мертвеца, про одного ребенка дома, про умную собачку — никаких побасенок! Сразу прибью, саморучно… Сил нету слушать кажден день одинакия басенки…

В принципе, я могу понять мужика. Ежедневно точить в доске крылатые солнышки, созерцая ужимки нашего брата-халтурщика — это конкретная пытка. Но — сегодня посаднику повезло. Его ждет небывалое шоу. Я изображу такое…

— Изображать, кстати, тоже не надоба, — спохватился Катома, усаживаясь обратно на узорчатый липовый трон.

Я почесал затылок… (Кстати, не так просто сквозь парик!)

— Был тут давеча один из Саркела, — негромко пояснил посадник, собирая в толстокожей ладони влажные хвосты черных усов. — Изображал разное. То лучинку горящую изобразит, то зверушку заморскую… Позапрошлого года у нас то самое Голопятка-плясун ловко изображал. Да. Этот иноземный скоморох, конечно, тоже хорошо показывал… Угу. Сейчас вот висельника показывает. На Грязном рынке. Уж третий день пошел. Весьма. Весьма похоже висит.