Чтение онлайн

Ничего, зато нам было весело. Внутри моя крепость напоминала сумасшедший балаган. Я не мог избавиться от ощущения нереальности происходящего всякий раз, когда по гребню крепостного забрала пробегала, пыхтя и тряся бюстом под кольчугой, очередная ряженая девка с дурацкими черными усиками, нарисованными сажей. Ряженые бабы были повсюду: на башнях-торанях, на бастионах, во дворе… Поначалу их даже веселило происходящее: в кои-то веки удалось примерить мужской доспех! Гля, Цыпунька, я нынча тож богатырка-поляница! Переодеваясь в кольчуги и шлемы (как я уже заметил, доспехов в Жиробреге было куда больше, чем воинов), бабы хихикали и толкали друг друга, гордо надували щеки, расхаживая с холостыми ножнами… Стоит ли говорить, что подобный бардак ничуть не прибавил боевого духа немногочисленным воинам-мужчинам. Впрочем… мужчины не спасут Жиробрег. Как ни странно звучит — теперь вся надежда на этих вот дурочек в кольчугах…

В свое время Плескун надоумил Рогволодовых дружинников переодеться в сермяги сиволапых ополченцев, и это стоило жизни паре моих катафрактов. Что ж… я сделаю наоборот: переодену крестьян в дружинников.

Искренне ненавидя себя за то, что я делаю, я все-таки приказал поставить вдоль стены соломенные чучела, обрядив их в самые лучшие, блестящие доспехи. Бабам отдан приказ бегать взад-вперед по укреплениям, изображая оборонную активность многочисленного гарнизона… Бред. Я понимаю, это — глупость. Однако… если мой фокус все-таки сработает, о нем будут вспоминать как о гениальной военной хитрости. А если не сработает — что ж… в этом случае свидетели моего стратегического идиотизма все равно не останутся в живых. И никому не расскажут.

Главное — наглухо закрыть все выходы из кремля. Чтобы ни одна сволочь не просочилась наружу и не донесла врагу о наших идиотских хитростях. Впрочем… на этот счет можно не волноваться. Как только бурое облако взмученной пыли перекрыло южную часть горизонта, во всем Жиробреге не осталось, пожалуй, ни одного человека, который захотел бы покинуть пределы крепости… Переодетые бабы перестали хихихать; катафракты, напротив, как-то повеселели: один за другим спускались со стены, уходили исповедоваться в подклеть к старику Посуху. Возвращались скорым шагом, на ходу надевая шлемы, подтягивая ремни.

Наконец накатило. Пыль скачком придвинулась, воздух между башен потемнел; трубное уныние возвысилось до рева — и все увидели, как в ужасе зашевелилась трава… Господи! Будто темные крысы с визгом вспороли луговую зелень на дальнем берегу Керженца, приближаясь к Жиробрегу — сотнями, мелкими тысячами замелькали в побуревшей траве, прыгая через кочки, поднимая хвосты желтого дыма. Так-так, началось: вот замелькали в пыли первые хвостатые, гривастые тени, колко замигали искры дорогих металлов: визгливая россыпь суетливых всадников соткалась из загустевающей вони — сухо затрещал чужой, нечеловеческий хохот, закашляли шаманские трещотки… Потрясая бунчуками, вынеслись разведчики и волхвы, прокладывающие дорогу: замахали в нашу сторону по сохами и гремушками, похожими на окаменелые осиные гнезда… зловоние усилилось, отдаваясь пульсирующим звоном в ушах.

…А вот и основные силы. Необоримо и медленно из бурого облака выкатились мутные железные цепи, синхронно подергивающиеся в тяжком галопе. Даже блики не ложатся на эту грязную сталь, даже ветер не в силах пошевелить черный волос на пыльном бунчуке — размеренно и слепо движутся вверх-вниз бронированные лошадиные головы в костяных забралах, сплошной частокол толстых коленчатых поршней подминает под себя онемевшую от ужаса землю. Красиво колеблются мертвые волосы, выбиваясь из-под пасмурно-золоченых шлемов, тяжко стоят в воздухе, почти не шевелясь, фиолетово-черные раздутые плащи. Триста громыхающих, пожизненно окованных яровийских коней; триста деревянных седел — высоких и грозных, как княжеские троны. Три сотни тяжелых копейных клювов, выжидательно и алчно склоненных параллельно чужой земле. Что-то еще колко-золотисто поблескивает сквозь пыль? Ах, ну конечно… Триста восхитительных, дорогостоящих скрамасаксов привешены сзади к седлам…

Вот она, загадочная звездная гвардия столь ненавистной мне Внутренней Монголии. Много раз я читал, слышал, думал о них, и вот — дождался: малый тумен унгуннов разворачивается для атаки на крошечную деревянную крепость, которую я пытаюсь оборонять. Точнее, делаю вид…

Разумеется, отряд Дормиодонта Неро не успеет к нам на выручку. Скорее всего, они подоспеют часа через полтора. Что ж… по крайней мере предадут наши тела обгоревшей земле.

Я думаю, унгунны просто не заметят. Не заметят, что под копытами некоторое время существовал и даже пытался сражаться русский город Жиробрег. Видимо, это и есть конец моей Игры, дамы и господа. Остается лишь позаботиться о том, чтобы трагический финал был по возможности благородным и не слишком жутким.

— Слава Богу, — сказал царь Леванид. — Они испугались.

— Что? — Я обернулся; увидел Леванида будто в легком огне — он стоял предо мной, облаченный в дедовские, архаичные и очень красивые бронзовые доспехи. Впрочем, сияние исходило не от доспехов. На бронзовой груди алыберского самодержца яростно пылала, переливая жидкое золото по тугим звеньям, заветная цепь перехожего калики.

— Я сказал: они испугались, — глухо рассмеялся голос его величества из-под древнего шлема с тигровой шкурой вместо кольчужных барм. — За долгие годы я изучил их повадки. Теперь я вижу: они в замешательстве. Вот увидишь, юноша! Они повернут мимо крепости [69] .

Леванид, как обычно, сказал правду.

Впоследствии перегорело много споров о том, что именно напугало чудовищную армию Чурилы, ведомую опытнейшим военачальником Кумбал-ханом. До сих пор неизвестно: спас ли нас шутовской маскарад с чучелами? Или предупредительный залп алыберских катапульт, демонстративно отправивший на тот берег Керженца двадцать гигантских валунов одновременно и — мгновенно вырывший на глазах у противника широкий котлован на подступах к крепости? А может быть — уверенный свет золотой цепи царя Леванида и его молитва?

Не знаю. Признаться, я не думал об этом, с плохо скрываемым восторгом наблюдая, как тумен Кумбал-хана, обойдя нетронутый Жиробрег с юга, не снижая скорости, удаляется дальше на Запад, в глубь Залесья — на Глыбозеро и Властов. Вокруг усатые бабы в кольчугах восторженно висли друг другу на шеи, а я глядел, как бурый ураган вражьего нашествия уходит прочь, за Бобровый лес, оставляя после себя широкую полосу дымящейся черной земли — глядел и думал: а ведь это победа. Именно после героической «обороны» Жиробрега славяне перестали величать меня «Лисеем Мудрым». За умение общаться с реками и отгонять от города вражьи полчища стожаричи пожаловали вашего покорного слугу гораздо более серьезным прозвищем — Вещий.

Потому что, согласно былине, армии Чурилы уничтожали все на своем пути. А Вещий Лисей добился невозможного: выпросил у судьбы важное исключение — для себя и своего княжества.

В тылу у Чурилы остался по крайней мере один непокоренный русский город.