Украденное счастье
Шрифт:
Женщина подошла совсем близко, посмотрела печальными карими глазами и тихо проговорила: «Что ты наделал, сынок?»
А он смотрел на нее и все никак не мог понять, кто перед ним: Марианна? Дева Мария?
Он бросился перед ней на колени и закричал:
– Прости! Я не виноват, я не хотел, я не знал…
Но она лишь покачала головой и скрылась из виду.
А голова Анрэ вновь вернулась на землю, к обрыву над горной речкой и обгорелой машиной, рядом с которой лежали убитые, и среди них – дочь, самое дорогое для него существо. Анрэ даже не заметил, как к нему подошли люди.
– Что с вами, синьор? – спрашивал один из полицейских. – Вам плохо?
Но он не мог говорить, лишь хрипел и мычал. И тогда другой полицейский, тот, кто был с громкоговорителем, приказал:
– Вызовите врача. С человеком плохо! Видимо, сердце.
– Ну, еще бы! Такое увидеть, – проговорил первый представитель закона. – Я уж двадцать седьмой год служу в полиции, а все никак не привыкну…
Анрэ пришел в себя только в больнице. Над его больничной койкой склонилось несколько человек.
– Как вы себя чувствуете? – спросил кто-то из них. – У вас что-то болит?
Человек на койке покачал головой.
– Я в порядке, – прохрипел он.
Врачи переглянулись, и тот, что был старше всех, снова обратился к больному с вопросом:
– Вы помните, как вас зовут?
– Анрэ Орелли, – отвечал человек.
– Ну, слава Деве Марии! – проговорил молодой врач. – Сознание в норме.
Однако пожилой коллега остановил его жестом.
– А сколько вам лет? – продолжил он расспросы.
– Десять, – отвечал больной.
И врачи снова тревожно переглянулись.
Так продолжалось еще некоторое время. Анрэ охотно вступал в беседу, но ничего не помнил, путал, в какой стране живет, в Швейцарии или в России, городом называл то Лугано, то Берн, то Ленинград, а то и вовсе какой-то неведомый Мценск. На вопрос, какой сейчас год, отвечал: то 1945-й, то 1954-й, то 1968-й, но ни разу не назвал правильной даты. Помнил с уверенностью только одно – что в его жизни три женщины: Марианна, Наташа и Анжела. Все три красавицы, и у всех троих карие глаза. Он считал их своими дочками и одновременно своими женами и говорил, что очень любит их всех, но особенно меньшую, Анжелу. Все три, по его словам, были еще маленькие девочки, но Анжела ждет ребенка. А когда ребенок родится, они снова будут вместе и снова станут счастливы…
Сколько ему лет, он тоже не знал. То говорил, что десять, то – девяносто. А может быть, и больше.
Через полгода Анрэ умер. После его смерти выяснилось, что он не только владел крупным банком и нефтяным бизнесом, но еще и рисовал. В его мастерской обнаружилось множество карандашных этюдов и набросков – копии известных полотен, натюрморты, портреты, виды городов, рек, озер, водопадов. Были там и картины маслом. В основном они изображали улыбчивую белокурую девочку с карими глазами и красивыми чертами лица. Год от года она становилась на его полотнах старше, взрослела, но при этом лицо ее не менялось, оно оставалось таким же, как в детстве.
И только две картины принципиально отличались по сюжету от остальных. На одной – равнина, голая-голая, вдалеке виднеется поезд, точнее, паровоз; он очень маленький, но если хорошенько приглядеться, то можно увидеть машиниста, выглядывающего из окна. А на другой картине, при жизни создателя висевшей в его кабинете, был нарисован куст сирени, окруженный зарослями крапивы. Куст сирени растет на опушке леса, а вокруг него крапива, буйная, даже какая-то агрессивная. Она словно бы наступает на куст, грозится его поглотить, но куст не сдается. Снизу сирень уже вся ободрана, нельзя отыскать ни одной веточки с цветами. Но зато вверху, там, куда, очевидно, не достала рука человека, они сохранились во всей своей красе. Там, наверху, настоящее буйство лиловых, голубых, сиреневых красок, темных и светлых оттенков, полутонов, плавных и контрастных переходов одного цвета в другой. Вглядываешься в соцветия, такие пышные, такие объемные, и вдруг неожиданно глаз начинает различать цветки с пятью лепестками. Один, второй, потом еще, еще… И понимаешь: этот куст должен принести счастье!