Чтение онлайн

Только одно место в ее третьем очерке для “Сенчури” указывает на то, что порой она забывала про окружавший ее романтический колорит и переходила мыслями на то обстоятельство, что живописная дорога вела не куда-нибудь, а назад – и куда же именно? Даже не в Ледвилл с его скудной устойчивостью.

“Мы не встречали никого, кроме индейцев, – пишет она. – Один раз нам встретился молодой человек, он отдал свою соломенную шляпу женщине, шедшей сзади, а сам шагал с непокрытой головой, копна его жестких волос блестела под солнцем, как сапожная вакса. Женщина несла спящего ребенка, он тяжело покачивался в складках ее rebozo. Одной рукой, в которой держала свою обувь из светлой овечьей кожи, она вдобавок прикрывала лицо краем rebozo. В другой руке несла грубо сработанную гитару. Ее громадные черные глаза пристально смотрели на нас поверх синей хлопковой ткани.

Меня удивил ее взгляд, полный любопытства и страха, но потом я сообразила, что еду на своей rosillo, сцепив руки за спиной, чтобы дать им отдых от поводьев, которые взял на это время Оливер. На мне была черная шелковая маска, подаренная Эмелитой. Этой индианке я, должно быть, показалась узницей, которую увозят в горы, связав ей руки и закрыв лицо маской”.

Я слышу тебя, бабушка. Entiendo [136] .

– Сюзан, – сказал Томас Хадсон, сидя в своем глубоком моррисовском кресле и глядя на нее поверх ладоней, сложенных домиком, – вы понимаете, насколько вы замечательная?

– Бог ты мой! – воскликнула Сюзан. – Мы так уютно сидим втроем, чyдное завершение чудного вечера. Зачем портить лестью его лучшую часть?

– Посмотри на нее, Огаста, – сказал Томас. – До чего же она красива! Румяная, как яблоко в саду ее отца. Годкин, должен вам сказать, пришел от вас в восторг. Жаль, мистер Джеймс прихворнул, а то нашел бы в вас новый образец американской девушки.

– Девушки? Скажете тоже! Не уверена, что выдержала бы такую худобу, как у девушек, про которых он пишет. Я отчасти была рада, что он не вышел, так ужасно с моей стороны! Мне было бы страшно с ним разговаривать. И он отвлек бы меня от вас и Огасты.

Перед теплым камином она чувствовала себя размягченной, уставшей, обласканной. Ее глаза влажно моргали. Прошедший вечер был из тех, что румянили ей щеки и развязывали язык. Вначале ужин в доме Э. Л. Годкина, редактора журнала “Нейшн”, предполагалась беседа с Генри Джеймсом, который у него гостил, но Джеймс к ужину не спустился – послал свои извинения, переусердствовал до этого с кофе. Пришлось ей довольствоваться тем, что сидела между мистером Годкином и Джозефом Джефферсоном. А потом “Пейшенс” [137] , Годкин по одну руку от нее, Томас по другую, и все смеялись до колик. А потом устрицы и шампанское для восьмерых здесь, в мастерской, и похвалы ее мексиканским альбомам, выставленным на обозрение. А теперь эти сладкие и доверительные полчаса: потухающий камин, теплые увлажненные глаза. Чтобы кровь после этого перестала играть, как шампанское, нужна была неделя усердной работы по возвращении в Милтон.

Томас – улыбающееся узкое лицо – смотрел на нее из полумрака. Повсюду вокруг – на стенах, камине, этажерке, высоком комоде – были напоминания о жизни, полной блеска и богатства, которыми Хадсоны сегодня от души с ней делились: фотографии знаменитостей, графический портрет Огасты работы Хомера, пара фарфоровых львов – подарок Рафаэля Пумпелли [138] , целая стена японских гравюр, малайский крис – кинжал с волнистым лезвием, австралийский бумеранг, угрюмый деревянный святой из бургундской церкви. Они коллекционировали предметы так же, как собирали вокруг себя друзей; богатство их накоплений говорило и о том, до чего они были щедры. Они вносили гармонию в дичайшие несоответствия. Они вытащили Сюзан Уорд из ее сельского захолустья и соединили с Джефферсоном, Годкином, самими собой, могли бы и с Генри Джеймсом соединить, если бы он появился. Сейчас они смотрели на нее с такой любовью, с таким одобрением, что ее горячее лицо разгорелось еще пуще. Счастьем было слышать их похвалы; она не могла устоять.

– Так и быть, – сказала она, – расскажите мне, чем же я замечательная.

– Как будто ты сама не знаешь, – промолвила со своего пуфика Огаста – мягкое лицо, темные волосы, сияющие карие глаза.

Томас еще глубже утонул в своем кресле, его локти покоились на подлокотниках, пальцы были сложены у подбородка домиком, и он заговорил, обращаясь к потемневшему святому на деревянном постаменте позади Сюзан:

– Чем сия особа замечательна? Гм-м. Попробую перечислить. Она почти пять лет провела на Западе, в этом вакууме, лишенном истории, так далеко от всех центров цивилизации, как только можно себе представить. И что же она делает? Она наделяет Запад историей, вносит в него искусство, просвещает его грубое общество. Ей приходится вести дом и растить ребенка, а она при этом работает больше и лучше, чем способно большинство из нас, располагая всем своим временем. Она два месяца проводит в Мексике и привозит сотню великолепных рисунков и очерки, которые могли бы составить небольшую книгу. Она пишет не хуже Кейбла, а рисует лучше Морана. Она проехала через перевал Москито в легкой коляске и через всю Мексику в дилижансе и в седле, она спускалась в шахты и была среди бандитов, посещала места, где до нее не ступала нога дамы, и ей это ни капельки не повредило. Ни один волосок не выбился из ее прически. И, сверх того, она так очаровательна и полна жизни, что Годкин, этот старый политикан, этот боевой конь, умилился и стал просить сахарку, а в театре на нашу ложу нацелилась сотня биноклей.

– Эта особа, конечно, чистейшая выдумка, – сказала Сюзан. – А бинокли были нацелены на Огасту.

Томас пропустил эти слова мимо ушей.

– Ее муж в отъезде, – продолжал он, поглядев с улыбкой на свою жену. – На ней все будничные дела. И что же? Я знаю, что она выполняет по меньшей мере три заказа на рисунки, и могу поспорить на свой годовой доход, что она и пишет что-то.

– Что-то до нелепости превосходящее ее возможности, – сказала Сюзан.

– Что ты пишешь? – спросила Огаста. – Расскажи.

– Ах, ну зачем вам знать, чем я занимаюсь? – отозвалась Сюзан. – То, что делаете вы оба, намного лучше и важнее.

– Разумеется, мы люди немаловажные, – сказал Томас. – Я последний, кто будет это отрицать. Но хочу привлечь твое внимание к почти болезненной скромности этой молодой особы. Послушать ее – она средней руки иллюстратор и автор любительских очерков. На самом же деле любой редактор страны обеими руками ухватится за возможность заполучить все, что она делает. Я живу в постоянном страхе, что ее переманят из “Сенчури” золотом и лестью.

– Что ты пишешь? – вновь спросила Огаста. Она сидела близко от камина, и ее щека, тронутая светом, горела темным теплом. Ее кожа, безупречная, как поверхность воскового плода, всегда была для Сюзан предметом отчаянной зависти. – Ты обязана нам рассказать – мы твоя первая публика. Тебе известно, что я сберегла все твои письма до единого с тех самых пор, как ты уехала в Нью-Альмаден?

– И соорудила из них мой первый очерк. Если я что-нибудь и представляю собой, сотворили меня вы двое.

– Сотворили себя вы сами, – возразил Томас. – Подозреваю также и Божью руку – никакая другая не творит настолько уверенно. Так расскажите же нам в этот час, когда более мелкий люд спит, что вы пишете.

Он был способен вселить в нее веру в себя. Близкий друг, в прошлом чуть ли не жених, он был помимо этого самым уважаемым редактором журнала в Соединенных Штатах. Просто публиковаться у него – уже была репутация.

– Что-то, что мне не по силам, – сказала она. – Меня все время останавливает незнание. Мне приходится писать извне, с точки зрения женщины, находящейся под защитой, а следовало бы писать изнутри. Пишу роман о Ледвилле.