Угловой дом
Шрифт:
Неожиданно чьи-то толстые волосатые руки ухватились с двух сторон за стенки аквариума. Вода всплеснулась, но аквариум только чуть сдвинулся с места.
Волосатые руки исчезли, но через минуту вновь появились и начали вычерпывать воду из аквариума коричневой кастрюлей.
Гурами, стойкий, серьезный гурами, тревожными глазами следил за мелькающими в аквариуме толстыми пальцами. Воды становилось все меньше.
Аквариум сделался легким, волосатые руки подняли его и понесли куда-то.
Гурами ударился и скользнул по белому гладкому холодному камню, а вырвавшийся откуда-то сверху поток воды подхватил его и стремительно уволок в черную бездну.
Пришла осень. Домой вернулся черноглазый мальчик. За лето он загорел и вытянулся.
Уезжая, он просил взрослых ухаживать за его рыбками. Вернулся — аквариума нет.
Он обошел комнаты, заглянул на кухню, выбежал на балкон. Его аквариум!.. Набитый доверху маринованными баклажанами, он стоял в углу балкона, прикрытый доской, на которой лежал гнет — круглый булыжник. Он схватил булыжник и швырнул в баклажаны. Толстое стекло с глухим треском лопнуло, темно-красный винный уксус залил балкон.
Глубокие бархатные колодцы наполнились влагой. Но он не заплакал. Он мечтал: у него будет большой круглый аквариум из толстого стекла на металлической подставке, на дно он насыплет желтый речной песок, наполнит чистой водой; в аквариуме будут жить пестрые гуппи с колышущимися хвостиками, быстрые черно-бархатные моллиенезии, полосатые тернеции, красный меченосец с сабелькой в хвосте… И непременно гурами, спокойные умные гурами, с темными пятнышками по бокам, похожие на кусочки перламутра.
Камбала
Пер. М. Давыдова
Солнце только угадывалось. Видны были лишь его лучи, а само оно — за черными тучами, закрывающими восход.
Облака, рассыпавшиеся по небу, будто раскрасил удивительный мастер: те, что глотали солнечные лучи, розовели и белели; силившиеся увидеть солнце, были окрашены в серые тона; те, что плыли у самого горизонта, сливались с сизыми тучами на востоке.
Море еще спало. Ни дыхания, ни волны, ни следа на воде. Ровная гладь с блестящей пленкой.
И дома спали, и улицы, и берег. Ни шороха, ни звука.
И уже, через миг…
Петухи хрипло прочищали глотки спросонья.
Чайка полетела на поиски корма для неумелых птенцов.
Ласточка торопливо покинула гнездо, другая, позабыв о корме, отдала предпочтение любовным трелям, третья чистила клюв, перебирала перо за пером, готовясь в полет.
Рыбак Аугуст, с морщинистым лицом и соломенными волосами, открыл замок цепи, которая удерживала лодку у пристани, и, потянув цепь на себя, со скрежетом вытащил ее всю на причал.
Худой, высокий Велло принес весла.
Рябой Оскар бросил в лодку четыре ящика, пахнущие солью.
И вывели лодку на воду.
Сломалось зеркало залива, пошли круги на воде, — ширясь, ряд за рядом они поплыли вдаль,
И море проснулось.
Звук мотора ударил о берег, постучал по крышам домов, вернулся обратно, заполнив гулом уши, и эхом отозвался у противоположного берега.
Лодка полным ходом шла снять брошенные вчера сети.
Море — масло, лодка — нож…
Далеко впереди над самой водой качались флажки на пробковых основаниях, держа сетки и не давая им упасть на дно.
Лодка спешила к флажкам.
Море прохладой лизало лица, целовало глаза, студило руки.
Аугуст заглушил мотор и, ловко орудуя веслом, приблизил лодку к первому флажку.
Велло схватил флажок и потянул к себе сеть.
Ящики заполняла сеть, в которой запуталась рыба.
Плоские, с одной стороны темно-серые, а с другой — снежно-белые, камбалы, касаясь ящика, вздрагивали, изгибались, барахтались, потом, широко открыв рты, зевали, засыпали, и им снилось много-много воды вокруг.
Один ящик, второй, третий…
Будто все морское дно покрывала сеть — она не кончалась, щитовидные камбалы ложились и ложились в ящики.
Оскар заступил на место Велло.
Полон уже и четвертый ящик.
Снова застучал мотор.
Весь мир проснулся: и берег, и море, и дома. Лишь одни камбалы были погружены в глубокий сон. Во сне они плоско-плоско плавали, наслаждаясь рыбьей жизнью.
Солнце, оставив где-то внизу тучи, глядело нам вслед, грело наши спины.
Наши тени лежали в лодке. Они отдыхали голова к голове рядом с уснувшими камбалами.
* * *
А вам доводилось есть свежеизжаренную камбалу со сметаной?
Нет?
Тогда подсаживайтесь к нам…
Жена дяди моей бабушки*
Пер. М. Давыдова
Захре-ханум — жене дяди моей бабушки — за восемьдесят. Скольких людей проводила она в последний путь — и сосчитать трудно.
Кроме меня, никого у нее нет. Я самый близкий ее родственник.
Мы живем на одной улице. Ее окно в железной решетке смотрит прямо на тротуар. Подобно многим прохожим, я каждый раз, проходя мимо, невольно заглядываю в комнату Захры-ханум. И когда меня вели в детский сад, и когда я бежал в школу, и когда спешил в институт, и теперь, когда иду на работу, поворачиваю голову к окну.
Мы меняемся, а окно все такое же: в железной решетке с узорчатым верхом. Прежде я не мог дотянуться до окна, теперь приходится нагибаться, а жена дяди моей бабушки такая же, какой я видел ее в детстве: высокая, полная, с медленной величественной походкой, с гордо посаженной, совершенно белой головой. Пышные волосы — как облако. Покрытое морщинами, но все еще красивое лицо.