Чтение онлайн

— Саша, Саша… — забубнил Овечкин.

— Выйди тоже, будете читать по строфе.

— Да пожалсста… — Овечкин пошел к доске, ставя ноги в раскоряку. — Вместо того чтобы готовиться к ЕГЭ… Клоуны приехали… — Овечкин замотал головой, замычал, скорчил рожу и стал уже совсем, чудовищно некрасив.

— Бесплатный цирк, детский сад… — Громовский яростно сдернул свой галстук и швырнул его в сумку.

— Недолго музыка играла, да, Илюша?

— Да! — проорал он. — Да я вообще сейчас уйду и больше не приду!

— Уходи, — пожала я плечами. — Время не трать чужое. Бери портфель и уходи.

— Вам не объясняли, что нельзя выгонять учеников с урока?

— Не объясняли.

— А тебе не объясняли, Громовский, что ты не в частной школе учишься, что в классе еще двадцать пять человек? — Саша с ненавистью посмотрела на Илью.

А ведь так хорошо начиналось занятие. Я виновата. Я не смогла удержать. Громовский пришел в галстуке, с эссе, вызвался отвечать… Как быть? Как его вернуть в прежнее состояние? Он срывает, как обычно, весь урок. Или… или же это я срываю урок? Я не могу управлять детьми? Лариску, которая легкой бабочкой порхает по коридорам школы, дети воспринимают всерьез, слушают, боятся, уважают, а меня, умницу-разумницу, по-прежнему — нет?

— Илья, тебе — особое задание по сочинению, раз у тебя литература профильная.

Он посмотрел на меня с не меньшей ненавистью, чем Саша только что смотрела на него. Я слышала все его слова: «завиляла хвостом», «давай-давай, посмотрим, как ты крутиться будешь». Но он ничего не сказал. Достал галстук из сумки, с сомнением повертел его, сунул обратно. И спросил:

— Какое задание? Только я стихотворение не помню.

— Так мы его сейчас прочитаем, — постаралась я сказать как можно нейтральнее и тверже. И — дружелюбнее. Представляя, что я — Роза. — Читайте, — кивнула я Саше и Мише, стоящим у доски с планшетами. — По две строки читайте.

— «Сегодня, я вижу, особенно грустен твой взгляд,

И руки особенно тонки, колени обняв…» — начала Саша.

— «Послушай, далеко-далеко на озере Чад

Изысканный бродит жираф», — продолжил Овечкин, пожав плечами. — Не понимаю.

— Не надо ничего понимать. Читай просто.

— Верь, не разбираясь. А если будешь разбираться, вера уйдет? Что-то очень знакомое… — проговорил Миша.

— Миша, как же тяжело все время с тобой конфликтовать! Прочитайте изумительное, загадочное стихотворение Гумилева. Пожалуйста. Не надо ничего комментировать. Потом напишете очень краткое сочинение.

— Тема? — Миша поднял брови.

— Тема — «Как лично я понимаю стихотворение Гумилева».

— И всё?

— И всё. А Громовский еще напишет пару слов про акмеизм.

— Про чё? — вскинулся Илья.

— Про акмеизм, Илюша! — зло засмеялась Саша. — Как восходящая звезда русской журналистики ты обязан знать, что поэты-акмеисты провозглашали точность слова, как у Коли Зимятина, предметность тематики, как у нашего Анатолия Макаровича, и материальность образов, как у тебя.

— Блеск! — восхитилась я. — Пятерка за сегодняшний урок, если она тебе, конечно, интересна.

— Интересна, — улыбнулась Саша. — Мне интересна ваша похвала.

Вот кому бы идти на журфак, а не балбесу Громовскому. Но, как я слышала, Саша из среднеобеспеченной семьи, рассчитывать на хорошее образование вряд ли может. Даже с ее талантами, внешностью, социальностью. Не люблю эту новую Россию, где Громовский будет учиться на журфаке, а прекрасная Саша — в областном педвузе.

— Читайте дальше.

— «Но ты слишком долго вдыхала тяжелый туман,

Ты верить не хочешь во что-нибудь, кроме дождя…» — читала Саша.

А за окном был апрель, апрель, смеялся Никитос, переливчато вторила ему Настька, на голых ветках готовилась взорваться новая жизнь, так запоздало в этом году, в углу школьного сада еще лежал снег, черный, страшный, упрямый, уже не похожий на снег. Мне сорок два года. Так много всего было. Так много, наверно, еще будет. Особенно, если верить в жирафов, которые бродят на далеких-далеких островах и пьют воду из озера Чад.

Даже чтобы написать всего лишь одно стихотворение про «изысканного жирафа с волшебным узором на коже», Гумилеву стоило родиться. От него остались эти слова. А что останется от меня? Книжка про Эфиопию, которая показалась идеальному загадочному Андрису смешной? Книжка о том, как я потеряла в двадцать два года свою любовь и больше никогда ее не нашла. Останутся Никитос с вечно подбитым глазом или разбитым носом, смелый, отчаянный, страшно наивный, Настька, в девять лет ясно осознавшая, что такое предательство. Мое воспитание помогло ей не только нутром почувствовать, но и осознать предательство отца.

Почему я так рано начала думать о том, что останется? Но ведь эти мысли не остановить, если они есть. Останутся мои слова, сказанные во всех моих классах, останутся дети, которые у меня учились. «Настанет день, когда и я исчезну с поверхности земли…» Да что такое со мной сегодня? Неверный гормональный фон? Ощущение своего несоответствия солнечному запоздалому апрелю? Пустое место рядом со мной, которое я так старательно много лет заставляю чучелами. Я люблю рано ушедшего Павлика, я почти люблю Игоряшу, вот чуть-чуть не хватает до любви. А чуть-чуть, как известно, не считается… Я люблю брата Андрюшку и сравниваю с ним всех мужчин. Все хуже его. Нет больше таких благородных, умных. У него тоже был зигзаг, но он сохранил семью, Евгению Сергеевну, всех детей. Никто из детей ничего не понял. Никто не ужаснулся предательству. Я написала книжку о его любви, он ее прочитал, вздохнул, прижал меня, засмеявшись:

— Какая ты маленькая глупенькая дурочка, Анька! Если бы все было так просто. Но роман хороший.

«Я очень смеялся, но книжка грустная…» Кто-то мне совсем недавно это говорил, кто-то, кто за час с небольшим сумел внести сумятицу в мою душу и жизнь. Так ведь бывает? «Когда ее совсем не ждешь…» Нет, нет, да вы что! Ко мне никто и ничто не нагрянул. Это странная шутка моего брата. Этого вообще не было. Не было, и точка. Нужно вернуться в тот день, представить, что все было по-другому, и начать отсчет заново. Вот мы сожгли пирог, вытерли с пола выкипевший суп, вынули из пылесоса штору, кое-как скрутили ножку у пианино скотчем, чтобы Настька смогла позаниматься и… Раздался звонок в дверь — пришла соседка за солью! Потом мы втроем повесили полки, картину с чердачным окном и симпатичным котом, пошли погуляли — апрель — и легли спать. Всё, точка. Остальное я увидела во сне. Как падает дерево, как приходит кто-то, похожий на Павлика и не похожий, нездешний, прекрасный — таких мужчин просто нет. Мужчины ужасны. А мне приснился прекрасный. Я разве забыла, как ужасны мужчины? Назойливая болтовня второго мужа, Игоряшина борода, пахнущая котлетами с луком, его потные руки, тяжелая близость, настойчивый взгляд, упрекающий, просящий невозможного. А мне приснился идеал. С иностранным именем. Потому и имя иностранное. Потому что выдуманный идеал. Отлично. Расставила всё по местам. Роза не хочет со мной дружить? Так и здорово. Неужели еще дружить с Императрицей, с Нецербером, чтобы на меня показывали пальцами и переговаривались — и что это я с ней дружу? Чтобы быть ближе к власти… Нет, так что-то еще грустнее жить. Тогда пусть будет по-другому: Роза хочет со мной дружить, но не может себе позволить иметь в школе близких друзей. Вот так не очень обидно.

Таким образом можно себе все объяснить. Поменять угол зрения. Реальность останется той же? Не знаю. Я не знаю, какая реальность. Я знаю только то, что я вижу и чувствую. До того момента, пока я не узнала, что Юля Гусакова беременна, реальность была одна. Теперь она другая. Теперь я точно знаю, что Игоряша больше с нами в отпуск не поедет. Он не маленький мальчик. Раз допустил такое — пусть расхлебывает. До того момента я была чем-то обязана Игоряше. За его любовь и верность. А теперь — нет. Ничем не обязана. Чучела нужно свои все перетрясти и убрать в чулан. Корень близкий в словах — не случайно ведь. Чу, Игоряша!