Училка
Шрифт:
— Игорь, все поправимо. Вставай.
— Клянешься?
Я — добрая христианка. Я не буду закипать и бить ногой в лицо этого жалкого, униженного, распластанного, вероломного, слабого отца своих любимых детей.
— Клянешься у нас ты. И потом нарушаешь клятвы.
— А-а-а-а… — завыл Игоряша, поскольку не мог выдержать тяжести своей вины.
Я слегка ударила его по спине.
— Я считаю до трех. Или на счет «три» ты прекращаешь рев, встаешь, и мы идем обедать…
— Ты меня простила?
Я вздохнула и обернулась на детей. Ну вот и хорошо. Никитос уже давно раскачивался изо всей силы на качелях, да так, что старые деревянные качели скрипели и шатались.
— Потише раскачивайся! — крикнула я ему.
Он только захохотал в ответ и стал, разумеется, раскачиваться еще сильнее, чтобы я увидела, кто в семье самый сильный и смелый.
Настя сидела на ярком раскрашенном бревнышке с учебником математики и вписывала карандашиком какие-то ответы. Сидела спиной к нам. Кто в семье смелый и сильный?
— Ох ты, господи, ты посмотри, что ты сделал с брюками…
— Мама постирает… — Игоряша, заглядывая мне в глаза, отряхивал брюки.
— Сам постирай свои брюки!
— Нюся? — Игоряша встревоженно застыл.
— Что, Игорь, что?..
Нет, я же добрая, и я христианка. Я не буду бить лежачего.
— Пошли. Алё! Народ! По домам!
Я не успела и вскрикнуть, как Никитос на полном лету спрыгнул с качелей, упал, но тут же вскочил и, слегка прихрамывая, понесся ко мне. Врезался, поцеловал в щеку, попрыгал рядом, пихнул Игоряшу, подхватил и свой портфель, и Настькин и помчался к подъезду.
— Ну что ты так, сынок… — прошамкал Игоряша.
Гордая независимая Настька шествовала чуть впереди, оглядываясь на меня и демонстративно не глядя на Игоряшу. Сам Игоряша семенил рядом со мной.
— Давай я твой портфельчик понесу… Удобный портфельчик?
— Удобный, Игоряша, удобный…
— Что тебе еще купить? Хочешь, я тебе пальто весеннее куплю? Розовое? Тебе пойдет!
— Я сама себе куплю все пальто, Игоряша.
— Ты меня не простила?
— Игорь. — Я остановилась и, пользуясь тем, что дети ушли вперед, твердо ему сказала: — Такие вопросы в луже на детской площадке не решаются, понимаешь?
— Понимаю, — опустил голову Игоряша. — Мне мама так и сказала: «Не настаивай, она сразу не простит». Но я не могу, Анюся! Не могу без тебя жить! Не могу дышать! Есть не могу! Если знаю, что ты… что я… больше никогда…
— Что, не понравилось с Юлией Игоревной?
— Нюся… — Игоряша покраснел. — Ты что имеешь в виду?
— Всё.
— Я… — он всхлипнул. — Я просто… я устал… Ты меня не любишь… И никогда не любила… И дети… Никита издевается надо мной. Унижает. Ни во что не ставит. И Настя стала какая-то чужая…
— И?.. — Я оглянулась. Дети дошли до подъезда, встали, Никитос что-то бурно рассказывал Настьке, а она смеялась, но поглядывала при этом на нас с Игоряшей. — И вывод какой? Ты устал, тебе плохо без любви, здесь тебя не любят…
— Нет? Не любят? Ты сама это сказала! Это правда? Это правда! Да, да, да! Я это знал, и она мне так говорит… Но я не могу без тебя! Мне только ты нужна! Я тебя люблю!
— Господи, господи…
Ну что же мне делать?
— Игоряша! У тебя сколько ног?
— Две, — удивился он.
— А рук?
— Тоже две, а что?
— Глаза хорошо видят? Говори!
— Хорошо. Вот только вблизи чуть…
— «Чуть» не считается! Хорошо видят глаза. Зубами своими кусаешь?
— Кого?
— Игоряша, не тупи! Сколько у тебя вставных зубов в сорок семь лет?
— Нисколько…
— Сердце бьется ровно? Еда переваривается нормально? Спишь с вечера до утра? Денег хватает от зарплаты до зарплаты и еще остается? Дети живы-здоровы? Мама — слава богу? Так что тебе еще не хватает? Что ты устраиваешь истерику на ровном месте? Какое у тебя горе?
— Ты меня не люби-и-ишь… Ты не знаешь, что такое любо-овь…
Я вздохнула.
— Я знаю, что такое любовь. А ты просто горя не ведал. Слишком хорошо и удачно жил. Ну не люблю. И что? Ты же это знаешь. Хочешь любви — уходи, ты же нашел человека, который любит тебя со всеми твоими соплями.
— Нюся…
— Помолчи. Не можешь жить без меня — не уходи. Я же тебя не гнала. Ты сам в Мырмызянск поехал.
— Сам… — Игоряша понурился.
— Вот и выбирай. А меня не мучай. Не люблю и не полюблю никогда.
— Хорошо, я понял, — прошептал Игоряша. — Я понял. Прощай.
— Как это прощай? — удивилась я. — В субботу приходи к детям, пойдем в парк, погода шикарная.
— Я с тобой видеться не могу. Мне больно.
— Ничего, переживешь как-нибудь. И что нового ты узнал?
— Так, значит, ты все эти годы со мной… — Игоряша посмотрел на меня и отвел глаза. — Без любви…
Добивать? Игоряша, видя мою заминку, стал тихонько гладить меня по руке.
— Нюсечка моя… Моя Нюся… Моя родная…
— Хватит уже, а? Пошли обедать. Я устала, как сволочь, понимаешь?
— Пошли, пошли, — засуетился Игоряша, тут же забыв, что минуту назад прощался со мной навсегда. — Я могу макарончики сварить…
— У меня суп есть, с тефтелями, вчера всей семьей лепили тефтели.
— Без меня? Ты говоришь — «всей семьей», так спокойно говоришь, я, значит, не ваша семья! Без меня…
Я изо всей силы встряхнула Игоряшу, так, что у него от неожиданности клацнули зубы.
— Без тебя! Ты три недели пробовал себя в другом месте. Рот закрой! И спокойно, нормально себя веди при детях.