Училка
Шрифт:
— У тебя превратное представление о женщинах, Андрюша. Женщины бывают разные.
— Ага, зеленые и красные, — засмеялся Андрюшка. — Тебя уже взяли на работу?
— Нет еще. Но возьмут.
— Нюсенька, я боюсь за твои нервы, — простонал Игоряша, узнав о моем решении, шагнул ко мне, потеряв тапок, и попытался приобнять меня.
— И правильно, бойся, — убрала я его руку со своей талии. — Игоряша… Мы сейчас о деле разговариваем.
Все равно он не понимает, как подойти, чтобы даже нелюбимый мужчина на время стал мил.
— Я буду тебе помогать, морально, — робко улыбнулся нелюбимый мужчина и почесал руки. — Вот всегда ты так, отпихиваешь меня. А если я найду другую?
— Игоряша, я этого не переживу, ты же знаешь. Даже не пытайся.
— Хорошо! — Игоряша радостно посмотрел на меня, ища в моем лице капли симпатии.
Я скорчила ему рожу.
— Нюсечка, ты такая красавица…
Я махнула рукой. Бесполезно! От любви вылечивает… не знаю что. В Игоряшином случае, наверно, могила. Но пусть живет. Моим детям нужен живой отец, а не воспоминание.
Игоряша тем временем гладил меня по руке и смотрел с нежностью и тревогой:
— А что, ты теперь будешь финансово от меня совершенно независима? Ты для этого в школу идешь?
— Ну вроде того. И посмотрим, как там с физруками, может, кто и сгодится на что.
От моего грубого армейского юмора Игоряша раскраснелся и тут же прижал к себе Настьку, которая слушала весь разговор, делая вид, что именно сейчас ей нужно искать рядом с нами какой-то куклин сапожок.
— Мама хочет нас бросить, понимаешь, Настёныш!
— Ребенку хрень не говори. — Я поправила Настьке заколку. — Иди, спроси у Никитоса, сделал ли он математику, если нет — проверь и помоги. Хорошо?
— Хорошо, — кивнула Настька, глядя на Игоряшу. — Я сама ничего не поняла там…
— Вот вместе и разберитесь!
Мне показалось или нет, что Игоряша с Настькой моргнули друг другу, как старые добрые друзья? Вот только хорошо это или плохо? Хорошо.
— Я иду в школу, чтобы реализовать себя.
— Книжек тебе не хватает? Ты себя разве не реализуешь в книжках?
— Лишь отчасти. И денег мало. Так тоже будет мало, но стабильно. Еще мне будут носить конфеты, растворимый кофе, чай, а если очень повезет, то постельное белье, карточки в «Л'Этуаль» и подарки из «Икеи». Да, и у меня будет много цветов на Восьмое марта. А не только твои бордовые розы и белые хризантемы. Которые пахнут ничем. Пустотой. За которой ничего нет. Ненавижу их.
— Ладно, — вздохнул Игоряша. — Я понял. Я знал, что наступит этот момент.
— Радуйся, что школа. Я буду рядом. И там мужчин почти нет.
— Да? А в какую школу ты пойдешь?
— Не знаю пока. Где мужчин побольше. Физруков, военруков…
— Военруков сейчас ведь нет, кажется…
— Тогда физиков. Зря ты из школы ушел, Игоряша. Был бы у тебя сейчас шанс.
— А так нет?
— А так — нет.
Игоряша, как обычно, совершенно не воспринимал моего юмора. Он расстроился. Но зато юмор хорошо воспринимал неожиданно нарисовавшийся Никитос.
— Мама в мою школу пойдет! — сказал он и хлопнул сидевшего Игоряшу по плечу. — Не переживай! Я за ней присмотрю, в случае чего! У нее есть защитник, понял?
Я пихнула зарвавшегося Никитоса, но он в запале даже не заметил моего пинка.
— Начищу репу физруку, если он будет к ней приставать!
— Видишь, что дети за тобой повторяют! — грустно сказал Игоряша и опять сгреб Настьку, примостившуюся к нему.
— Я — учитель русской словесности по диплому, дети за мной повторяют хотя бы на хорошем русском языке. Даже если мысли так себе. «Начистить репу» — древний фразеологизм, словарь Даля, том третий, страница 331.
— Правда? — восхищенно спросил Игоряша.
— Конечно, нет, — засмеялась я. — Так, всё, диспут окончен. Народ далее безмолвствует.
— Мам, — посерьезнел Никитос и взял меня за руку. — Ты что, правда, к нам в школу пойдешь работать? Кем? Главной учительницей?
— Завхозом. Или дворником, успокойся.
— Нет, не дворником, — вмешалась молчавшая все время Настька. — Тебе тяжело будет, мамуль. Ты худенькая. Лучше поваром. У нас очень злая повар тетя Маша. Орет так, что я есть не могу. И невкусно готовит.
— Да мне дома готовить надоело! Все-таки я пойду учительницей. Самой главной. Потому что русский язык — самый главный предмет в школе. Чтобы читать, математика не нужна. А чтобы считать, русский язык нужен. А литература тем более. Ага? А сейчас — кто со мной идет в пиццерию?
— Я-а-а-а-а-а! — радостно взвыл Никитос и изо всей силы пнул Игоряшу. — Папандрелло! За мной!
Вот хорошо или плохо, что мальчик относится к папе как к младшему брату? Тупому и слабому? Плохо. Виновата я.
— Нормально с отцом себя веди, ясно? — прошипела я и больно ущипнула Никитоса.
Он в ответ чмокнул меня, стукнувшись изо всей силы носом об мой подбородок.
— О-о-о-о! — Он яростно потер нос. — Ясно!
— Мам, что мне одеть? — Настька доверчиво смотрела на меня Игоряшиными прозрачно-голубыми глазами.
Может, мне полюбить Игоряшу через тридцать пять лет нашего знакомства и через девять лет после рождения общих детей? Тогда Настька не будет меня невольно раздражать.
— Надеть, Насть, не «одеть». Надеть. Что угодно. Чтобы не холодно, не мокро. Не тугое, не малое, не грязное. И покрасивее.
— Кофточку?
— Да, кофточку, — вздохнула я и пошла помогать Настьке.
Она же девочка. Она должна любить хорошо одеваться. Это я хожу в одних и тех же черно-серых обтягивающих джинсах и покупаю новые, как две капли воды похожие на старые. И меня все равно в них безнадежно любит Игоряша. Но девочки должны по-настоящему красиво одеваться. Моя мама одевалась красиво, нарядно. Со всякими кружевами, воланами, воротничками, брошками. А я — наверно, из чувства противоречия — наряжаться не люблю. Говорить об одежде не люблю, мне скучно. Еще скучнее ходить по магазинам, выбирать, примерять, чувствовать себя идиоткой в странных модных одеждах…