Чтение онлайн

— Так я же писала тогда!

— Аня, зайди к директору! — Роза отключилась, не попрощавшись.

Мне по-прежнему интересно в школе? Или все же написать заявление и уйти? Нервы будут целее, накропаю рассказик «Как я была училкой…». Была и вся вышла, за полторы недели.

Вечером к нам пришел Игоряша.

— Ну что ты пришел, что? — набросилась я на него. — Суббота — завтра! Что ты пришел?

— Не мог дождаться, — улыбнулся Игоряша. — Я духи новые купил, чувствуешь?

— А я думаю — чем так несет из коридора? Скипидар с гвоздикой… И я тебе двести раз говорила — не духи, а одеколон. Духами женщины пользуются!

— Но это самый новый запах, «Армани-спорт»…

— Выбрось их! Купи тройной одеколон! И то лучше пахнет!

— Хорошо, — обескураженно кивнул Игоряша. — Что, мне сейчас уйти? Я буду тебя раздражать?

— Да! Ты будешь меня раздражать! Но уходить не надо. Что я, Салтычиха какая-то? Меня в школе наругали, в пух и прах разнесли, я буду на крепостных срываться?

— Я согласен быть твоим крепостным, — застенчиво произнес Игоряша.

— Ой, еще мне тебя сейчас не хватало! — я отмахнулась от него. — Дети! Может, появитесь? Ваш папа пришел!

— Папа, папа, — выскочил первым Никитос, — хочешь, я тебя гипсом ударю?

— Ты что, вообще, что ли? — я остановила на лету Никитоса. — Он гипсом дерется, — объяснила я Игоряше. — Очень удобно получается.

— Ага! — засмеялся Никитос. — Ну, что ты принес маме?

— Почему маме? — удивился Игоряша.

— Ты всегда что-то маме приносишь, мне — никогда!

Настька уже нарисовалась рядом. И не знала, чью сторону принять. То ли защищать папу, то ли все-таки консолидироваться с братом, она сейчас его опекает, раненого…

— Ко мне иди, — кивнула я Настьке, видя ее маету.

Она тут же подошла ко мне и прилипла сбоку.

— Мальчики, — обратилась я к Игоряше и Никитосу, — а не сходить ли вам в магазин? А то у меня ничего нет на ужин. Одни макароны. И кажется, сыр. Или сыра нет.

— Я буду макароны, — процедил Никитос, меря меня страшным взглядом.

Как это я могла его так предать! Его! Никитоса! Защитника и моего лучшего друга — только вчера он брал с меня клятву, что я его лучший друг! — отправили в магазин, да еще с кем! С Игоряшей!

— И я, макароны… — прошелестела сбоку у меня Настька.

Она стояла, обеими руками ухватившись за мой бок. Это было не очень удобно. Но когда-то, когда она была маленькой, она всегда стояла рядом со мной, держась за ногу. Сейчас за ногу уже не получается, и она всегда стоит, крепко уцепившись за свитер, за карман или как сейчас — впившись пальчиками в тело.

— Отцепись слегка, пожалуйста, — сказала я ей и разжала пальчики. — Что это у тебя на руке?

— Это ее Лешка укусил! Песочников! А я ему за это как раз и дал гипсом! Ты же не стала слушать! Ругалась! Я же не просто так дерусь, мам! — тут же объяснил Никитос.

— Да! — подтвердила Настька, сияющими глазами глядя на Никитоса.

Я ее понимаю, у меня у самой хороший брат.

— Нюсечка, в магазин надо? Я схожу! Только я денег с собой не взял…

— Ну ты даешь! — я засмеялась. — Как денег не взял? Ну а вдруг что надо купить, там, я не знаю, за бензин заплатить или штраф…

— Я пешком пришел…

— Ой, господи, детский сад! Пешком он пришел, да еще и без денег. Игорь, ну что ты как третий ребенок у меня, самый младший!

Вот потому дети и не уважают его, что я при них так с отцом их разговариваю. А как с ним еще разговаривать?

— Нюсечка… — обиженно посмотрел на меня Игоряша.

— Ну а как с тобой еще разговаривать, а?

Игоряша несколько лет назад разменял свою квартиру, в которой жил, как и положено, с мамой, с нашей бабушкой Натальей Викторовной. Спасибо Наталье Викторовне, согласилась расстаться с квартирой, где провела без малого сорок лет. Я уговаривала ее тогда, как могла: «Не надо! Игорю будет без вас одиноко, и вам будет плохо в новой, непривычной квартире!» Но она слишком любит Игоряшу и поддалась на его уговоры. А у него, как я считаю, был очень хитрый план. Оказаться рядом с нами, и не просто рядом, а очень одиноким, неприкаянным, необихоженным, с оторванными пуговицами, с батоном хлеба в пустом холодильнике. Но не тут-то было! Никто его жалеть и обихаживать не стал. Игоряша помаялся-помаялся, да и снова съехался с мамой, нашел, молодец, квартиру, очень похожую на ту, в которой они жили в Черемушках, только на соседней с нами улице. Теперь может приходить к нам пешком и без денег, аккуратный, со всеми пришитыми пуговицами, любовно наряженный мамой, которая уже очень мудро смирилась с существующим положением вещей, не самым худшим, правда. Ведь никто не ссорится? Нет. Никто не плачет? Нет. Не знаю, конечно, может, Игоряша и плачет по ночам, от одиночества и беспомощности. Но вряд ли. Мне кажется, он хорошо спит, ест с аппетитом и всегда влюблен. Разве это не лучше, чем пресыщенный муж, которому надоела жена и на кухне, и в спальне, и на даче, и по-всякому… Конечно, бывает, как у моих родителей. Никто никому не надоел. Умерли в один день практически, любили друг друга до смерти. Но это скорее исключение.

— Так, ладно. Все идем в магазин, — решила я.

— Да-а-а! — заорал Никитос и высоко подпрыгнул, стараясь дотянуться до потолка.

Не дотянулся и тут же стал задираться к Игоряше:

— А ты смог бы? Смог?

— Я? — неуверенно улыбнулся Игоряша. — Я — да. Наверно…

— Он смог бы! — ласково улыбаясь Игоряше, добавила Настька. — Только он не хочет. Да, пап?

— Да! — радостно подхватил Игоряша. — Одеваемся, одеваемся!

Никитос снисходительно постучал Игоряшу гипсом.

— Давай, прыгни!

— Послушай-ка, — я небольно взяла своего лучшего друга за ухо, — ну-ка хорош, а? Кстати, я тебе рассказывала, как у Андрюши не срослась рука и ему ее снова ломали?

— Уже два раза, мам! — ответила за брата любящая сестра. — Никитос, тебе помочь застегнуть куртку?

Никитос сделал всем сразу страшную рожу. Мне — за предательство, Игоряше — за его очевидную слабость, Настьке — просто до кучи.

И мы отправились в магазин.

Я шла по улице, чуть отстав от всей веселой компании. Никитос что-то взахлеб рассказывал и показывал всеми двигающимися конечностями, Настька переливчато смеялась, Игоряша качал головой, что-то бубнил и крякал. А я думала: вот хорошо это или плохо, что я такая? В том-то и дело, что полутонов здесь не может быть. Или хорошо, или плохо. В нравственности вообще нет полутонов. Или нравственно или нет. Полунравственно быть не может. Вот я — нравственная? Или нет… Но я его не люблю! Зачем рожала? Хотела детей. И он — хороший человек. А жить с ним не могу, не хочу. Не люблю. Детей люблю. Даже Наталью Викторовну уважаю. И симпатизирую ей, она хорошая, порядочная и умная женщина. А Игоряшу не люблю.

Он как будто услышал мои мысли и обернулся тревожно:

— Анюся?

— Идите-идите! — постаралась как можно дружелюбнее ответить я.

— У тебя все в порядке?

— А что? Тебе сон тревожный приснился?

— Анюся, ты что! Я не сплю же на ходу… — удивился Игоряша.

— Вот и не спи. Смотри, Никитос у тебя что делает… Никита! Черт такой…

Никитос увидел впереди ледяную дорожку — и понесся по ней. Этой зимой мы живем без любимых ледянок, по которым так весело, так сладко прокатиться с ветерком. А тут весь тротуар решили посыпать едкой мерзкой солью, разъедающей новые сапоги, вдрызг убивающей старые, как будто прожигая кожу, и главное — полностью растворяющей снег даже в мороз. Кому это пришло в голову? Думаю, тому, кому это выгодно, — как обычно. В диком капитализме, который свирепствует в России уже третье десятилетие, всё или почти всё делается потому, что это кому-то, одному маленькому троечнику, который с трудом закончил среднюю школу и нашел где применить себя, — вы-год-но. Все, точка. Логика большинства решений в экономике, здравоохранении, образовании и, увы, даже культуре.