Ученик
Шрифт:
Тетушка похлопола в ладошки.
– Братец! У тебя, наверно, горячка. Нет, вы послушайте только что он говорит. У меня подобное не укладывается в голове. Любезный братец предлагает отдать Иоганна в обучение философу. Штудировать толстые фолианты. Я что-то не слышала про такое ремесло.
– А что же тогда это? – раздраженно спросил господин Клюгер. – Дорогая сестрица, размышление, рефлексия есть высшая форма человеческого существования.
Фрау Клюгер презрительно промолчала. Отвечать на глупости она считала ниже своего достоинства.
Иоганн был в отчаянии. Снова книжки, писанина, розги за плохие оценки – да сколько же это можно! Всё, что угодно, но только не учеба! Он был уверен, что утомительная пора школярства осталась позади . А ему предлагали снова да ладом!
Но, конечно же, последующее и решающее слово оставалось за отцом. Не подчиниться отцу – это всё равно что нарушить Божеский завет! Члены семейного совета еще долго спорили и горячись, но господин Клюгер настоял на своем. И всё должно быть так, как он решил. И если что-то господин Клюгер решал, то он решал окончательно и бесповоротно. И даже если в дальнейшем он видел, что его решение неправильное, он уже не сворачивал с намеченного пути.
«Семейный совет» закончился довольно поздно. В это время чета Клюгеров уже почивала.
Иоганн в полном расстройстве чувств, почти больной, побрел в свою спальню. Он считал, что его жизнь закончилась. Состояние было паршивейшим. Так, наверно, чувствует, себя самоубийца. Всё! Жизнь закончилась! Однако, нет худа без добра!
Он долго не мог заснуть. Тяжелые мысли угнетали его. Постепенно глаза стали наливаться свинцом, мысли смешались, и он начал погружаться в дрему, смутную и ужасную. И в это время дверь в его спальню скрипнула. Тихонечко, по-крысиному. Но он не придал этому значения, пребывая в полусне. Да он и был уверен, что это сон. Но звук шагов и тяжелое дыхание убедило его в обратном. Он почти моментально проснулся. И раскрыл глаза. И в свете лунной дорожки увидел женскую фигуру в ночной рубашке и с распущенными волосами. Женщина шла к нему. Она присела на краешке его кровати, и ее горячее дыхание обожгло его. А как высоко вздымалась при каждом вздохе ее грудь!
– Кто это? Это ты, Грэтхен?
– Ну, а кто же еще? Неужели Шехерезада!
– Что же тебе нужно? Зачем ты?
Ничего более глупого спросить он не мог. Не сказку же она пришла ему рассказывать на ночь!
– Ты же завтра уедешь. И кто знает, когда я тебя увижу. И увижу ли?
Она запустила руку в его волосы.
– Ты стал таким симпатичным. Скажи! У тебя этого еще не было ни разу!
Ее рука гладила его щеки. Иоганн был уверен, что его щеки светились даже в темноте. Если бы он был мышонком, то ускользнул бы в норку.
Ручка Грэтхен скользнула под одеяло и стала пробираться по его телу все ниже и ниже, пронзая тело Иоганна всё большим электричеством.
– Ух ты! – воскликнула она. – А у тебя уже всё готово! Какой восхитительный штык! Я даже и не могла представить такого!
И тут же она оседлала Иоганна. И слившиеся в одно существо, прекрасная наездница и возбужденный жеребец, понеслись к заветной цели, которая не заставила себя долго ждать. Эта скачка настолько понравилась обоим, что они не преминули повторить подобное еще несколько раз. Девушка выжала из скакуна всё, на что он только был способен. Она скакала бы и дальше, но конь уже не был способен шевельнуть копытом.
Разбужен он был той же Гретхэн. Спал он не более часа, но ему показалось, что он не спал и пяти минут. Служанка уже была одета и приготовила дорожное платье для него, которое и предлагала немедленно надеть.
– Мой господин! Вам пора собираться! Матушка и батюшка уже проснулись. И тоже готовятся к вашему отъезду.
Он взглянул на ее лицо, но не увидел ни улыбки, никакого знака на то, что произошло этой ночью. А, может, ему всё приснилось? Она была суха и недоступна. Но когда Иоганн поднялся, боль в паху убедила его, что его штык не бездействовал этой ночью…
При подъезде к Штаттбургу, отец растолкал его. Для родителя тоже было не понятно, как можно было проспать всю дорогу. Юноша протер глаза и стал озираться по сторонам: непонятно, где они, куда едут, что это за люди и вообще какие-то незнакомые места. Ох! Как он мог забыть? Они же приехали к этому самому магистру! Будь он неладен! Иоганн тут же представил себе ученого сухаря.
– Не заболел ли ты, сынок? – участливо спросил отец. – У тебя очень нездоровый вид. И дорогой ты отказался от обеда.
– Нет, папенька! Я совершенно здоров!
Иоганн натянуто улыбнулся.
Отец долго глядел на него.
– Видно, у меня дорожная болезнь,– сконфуженно ответил Иоганн. – Я же никогда не ездил так далеко. Меня просто укачало.
Тут же он перехватил сердитый взгляд мэдхен. « Интересно, а чего злится эта толстушка,– подумал он. – Но определенно, она злится на меня». И тут же он представил, что эта полнощекая девица оказалась с ним в постели. Нет! Лучше Грэтхен! Великолепная восхитительная Грэтхен! Какие чудеса она проделывала с ним в постели! Как было бы замечательно, если бы отцу не удалось договориться с магистром, и они бы вернулись назад. Он согласен на всё: пусть он будет колбасником или трубочистом, лишь бы рядом была Грэтхен. Великолепная восхитительная Грэтхен! Наверно, ему нужно жениться на ней. И тогда никто не смеет разлучить их. Женившись, он становится самостоятельным человеком. Впрочем, разве женятся на горничных? К ним ходят тайком от жен, по ночам, когда те крепко спят. И, как же он не подумал? Ясно, что он у нее не первый. А в городе все будут просто смеяться над ним, если он возьмет ее в жены. Он станет всеобщим посмешищем… Нет уж! Лучше встречи тайком, в которых столько очарования и шарма. А как возбуждает опасность, что ты в любой момент можешь быть пойман родителями!
– Да ты же опять заснул, Иоганн! Но это уже бессовестно с твоей стороны!
Отец рассердился.
– Что вы? Нет! Нет! Папенька!
– Мы уже приехали. Проснись же, наконец!
Около получаса им потребовалось, чтобы разыскать магистра Пихтельбанда, который, к удивлению господина Клюгера, проживал далеко не в центре города. Но всё же это время им не показалось утомительным. Штаттбург – весьма старинный город. Говорят даже, что он был основан еще римлянами. Это была пограничная крепость, предназначенная для защиты от воинственных германцев. Поэтому старины здесь было с лихвой. То, что Иоганн видел в учебниках по истории, предстало перед ним наяву. И он невольно увлекся. Городок пришелся ему по нраву, и он решил, что обязательно обследует его достопримечательности, благо свободного времени, он не сомневался в этом, будет у него предостаточно. О Грэтхен он уже не вспоминал.
Квартира магистра была на втором этаже дома, который, вероятно, был построен еще в средневековье. На дверях, оббитых хорошей кожей, висела табличка с золоченной надписью: «Доктор философии К. Пихтельбанд». Отец какое-то время постоял перед дверьми, переводя дыхание. Затем перекрестился:
– Ну, с Богом, сынок! Постарайся понравиться доктору!
После чего он дернул шнурок звонка. То, что двери открыл сам доктор, несколько озадачило Клюгеров. А то, что это был сам хозяин, они нисколько не сомневались. Но в почтенных домах принято, чтобы двери открывала прислуга. Хотя, кто знает причуды этих ученых мужей. С докторами философии господину Клюгеру еще не приходилось сталкиваться. Один из них, вспомнилось ему, вообще ночевал в бочке. И не только ночевал, но и проводил там большую часть своего времени. И когда с ним решил потолковать великий Александр Македонский, к тому времени завоевавший полмира, он сказал ему: «Отойди! Ты мне загораживаешь солнце!» Но как звали этого чудака господин Клюгер запамятовал. Впрочем, это было ему без надобности.