Убырлы
Шрифт:
— Ты откуда взялся?
— Да я вон там лежу.
Леха кивнул головой в сторону выхода. Я чуть не сказал «Я знаю», но успел ловко перескочить к следующей реплике:
— В смысле, откуда ты знаешь, что мы здесь? И вообще… Лех, что знаешь?
Леха пожал плечами и сказал, глядя перед собой:
— Да непонятно все как-то. Лежу там у себя, ни фига не соображаю — что было, откуда я здесь, почему болит все. И снится какая-то лажа: огонь вокруг, крест какой-то здоровый вот так…
Он поднес растопыренную ладонь к лицу. Я поежился и поспешно спросил:
— Так и что?
Леха продолжил, будто не услышав:
— Ты почему-то снился. С ножом, орешь и драться лезешь. А у меня отец в том корпусе лежит. Дырка в ноге, вот здесь, две операции делали, сказали, повезло, мог и без ноги остаться.
Леха повернулся ко мне и уставился мне в лицо, водя пальцем по бедру. Я глаз не отвел.
Леха вздохнул и продолжил:
— Вчера полночи гама снилась — ну, наша сетевая. Типа мы с тобой бегаем, и все против нас. Блин. Я ж ноут вроде не выключил.
— Ну и молодец, что не выключил, — сказал я, вспомнив вчерашний вечер, но объяснять ничего не стал. Леха кивнул и продолжил, поглядывая на меня искоса:
— А сегодня раз — и другие сны пошли. Школа, все бегают, орут, махычи, даже у девок, ты палочками какими-то дирижируешь, что ли. Мрак, короче. Я проснулся, сижу такой, ни фига всосать не могу, а в башке сидит: надо сюда идти, меня ждут. Ждете?
— Н-наверно, — сказал я неуверенно.
— Тогда рассказывай, — сказал Леха.
— Лех, я расскажу. Немножко подожди, и я все расскажу. Иди вон к Сырычу пока, я подойду.
— Блин, Сырыч, — прошептал Леха по-старому, с театральным ужасом.
— Иди-иди. А то опять шепелявить начал.
— А у тебя уши торчат, — сказал Леха и пошел к Сырычу.
Оттуда немедленно донеслось: «Босенков! Сбежал!! Неодетый!!! Марш!!!!» У Сырыча прямо сил прибавилось, похоже. Леха отругивался лениво, но уверенно.
Выездной урок химии, ёлы.
Никого кроме наших в вестибюле не было, хотя, когда мы пришли, по лавочкам и вдоль окон сидели и стояли человек двадцать. Работает чуйка у людей все-таки. Это хорошо.
В воздухе вокруг меня висела липкая пленка, которая мешала дышать и двигаться. Переругивания Лехи с Сырычем пленку не то чтобы раздирали, но делали терпимой. Долго наслаждаться этой музыкой не получилось. Ильдар привел народ. Миха с Димоном раздавали спицы, а Михалыч что-то говорил вполголоса. Он посмотрел на меня, и я испугался, что сейчас вся толпа ко мне пойдет, как к королю или там инвалиду старенькому. Вскочил, быстро подошел сам и принялся повторять то, что все, кроме Лехи, уже должны были запомнить.
Убырлы ховаются неподалеку. Я примерно представлял, где, но мог и ошибаться — тем более, что ни Михалыч, ни остальные пацаны, прочесавшие тракт и парковую зону, никого не нашли. Мне бы самому, но вспугну ведь. В любом случае, убырлы могли и попозже подтянуться, к назначенному часу. Вот в этот час мы всех и перехватим. Тем более, что это я и час, и место гадам указал: закат солнца, это примерно восемь вечера, приемный бокс роддома, и приемное отделение второго корпуса, откуда галерея к роддому ведет. Все как в игре, которую убырлы вчера гоняли. Понять бы еще, кто им модель подогнал и как такое возможно — но это потом. И поймем, и найдем. А пока надо знать, что они сыграны, и это плохо, зато нюх у них гамерством сбит. Кир, Ренат и прочие убырлы привыкли, что смерти нет. Что если тебя вырубили, ты тут же воскресаешь и возвращаешься в игру с точки сохранения. Этому виртуал и учит — красиво бегать, сыгрываться и умирать с уверенностью, что сейчас воскреснешь. Только воскреснуть нельзя. Стало быть, игра учит умирать. И не очень важно, красиво это или нет. Если умираешь впустую, какая тут красота.
Никто не умрет. Это же Кир, это Ренат, это Полинка с Гульназкой, и остальные тоже наши. Они просто больные на фиг.
Придется лечить.
— Босенков, ты здесь останешься, — велел Сырыч.
Леха разнылся, поймал взгляд Михалыча и засопел, рассовывая спицы по рукавам. Не помешают. Здесь место не хуже других. Михалыч перевел глаза на меня и вдруг попросил:
— Наиль, ты тем более не иди.
— А можно разве? — удивился я, проверяя ножны и спицы.
— Тебе можно.
— Не, Сергей Михалыч. Мне нельзя. У меня здесь мамка с папкой и дед.
— Не здесь же, ты говорил, — протянул Михалыч, заозиравшись.
— Здесь, — повторил я и ткнул пальцем под ноги. — Вот здесь.
Я нешироко повел рукой вокруг, кивнул и завозился с ножнами. Непривычно левой рукой все делать.
— Тебе бы на выборах выступать, — сказал Михалыч с уважением.
— Я уже выбрал. Пять минут, ладно?
Я отошел в противоположный угол вестибюля, присел на топчан, понаблюдал немножко и сурово сказал:
— Диль, ну не драконь ты его, разорется же сейчас, выгонят всех.
Выгонять нас было некому, но педагогический долг сильнее здравого смысла.
— А я ей что говорю, — горячо поддержала d"aw "ani. — Совсем не слушается, мучает животное.
— Ему нравится, — отрезала Дилька, запустила пальцы в ранец и захихикала. Кот, видимо, грыз или игрался.
На более существенную роль он, кажется, претендовать не собирался. С учетом уже сыгранных ролей это, может, и к лучшему. Пусть жрет, спит да с Дилькой играется. Не отвлекаясь ни на грядущие битвы, ни на домашних паразитов. Еще одно доказательство, кстати, того, что не так страшны паразиты, которые живут у нас в квартире. Вернемся — окончательно им хвосты закрутим.
Когда безопасно будет возвращаться. Потому что домой можно приходить, лишь когда угрозы не осталось. «Чик-чирик, я в домике» даже в детсадике не работает, а в жизни тем более, я уже убедился. Ты в домике? Зашибись, вот с домиком вместе тебя и спалим.
Когда мы заехали домой, ненадолго, за ножом и спицами, кот наотрез отказался оставаться один. Загораживал выход, орал и лез драться. Пришлось взять с собой. В автобус, тем более, в больницу черное жуткое животное никто не пустил бы. Поэтому я выпотрошил Дилькин ранец, уложил туда зайца, который тоже явно не хотел остаться один, а сверху поставил кота. Он пристально посмотрел на меня, потоптался по зайцу и рядом, попробовал повертеться, буркнул что-то и лег мордой на зайцево пузо. И с тех пор спокойно лежал, ничем себя не выдавая.