Убийца ищет убийцу
Шрифт:
Тут же он услышал, как начали захлопываться квартиры на седьмом этаже и ниже. Никто из жильцов не хотел ни показаться ему на глаза, ни посмотреть на него. Только через дверной глазок…
Иван вдруг разозлился на этих трусливых людей, дрожащих за свои жалкие жизни…
— Гады! — заорал он. — Тараканы! Давить вас надо! Получайте еще по глазку на дверь!
Он всадил по одной пуле в каждую из четырех дверей, выходящих на площадку седьмого этажа. Пули легли в каждую дверь одинаково — примерно сантиметров на пять ниже дверного глазка точно по центру. За одной из дверей раздался приглушенный вскрик.
«Попал! — обрадовался Иван. — Тараканы!»
Неожиданно до него дошло, что из любой квартиры могут позвонить в милицию…
Какой там, к черту, могут! Уже давно позвонили! И у него есть максимум минуты две-полторы, чтобы уйти без перестрелки и риска быть задержанным.
Он уже сбегал по лестнице первого этажа, когда ему навстречу попалась только что вошедшая в подъезд девушка — пышнотелая блондинка-продавщица из овощного магазина, который занимал первый этаж дома.
Она жила на третьем, обедать ходила домой и сейчас у нее был как раз обеденный перерыв. В руках у блондинки был объемистый пакет из непрозрачного очень крепкого пластика, в котором она несла свою ежедневную ношу, которую доставляла из магазина домой два раза в день — в обед и вечером, после работы. Сегодня это были пара ананасов и восемь килограммов бананов… Она пару раз видела Ивана, когда он возвращался в квартиру и проходил мимо ее стоящего на улице прилавка. Сосредоточенность, написанная на его лице, сдержанность его движений и почувствованная ею скрытая энергия, которая исходила от его фигуры, разволновали блондинку до неприличия. Вспоминая этого мужика-соседа, она, отмокая после работы в ванной от запахов подгнившей картошки и прокисшей квашенной капусты, уже пару раз мастурбировала. Дальше так продолжаться не могло, и она твердо решила, что в следующий раз, когда он будет идти мимо, просто возьмет его и не отпустит. Она это умеет. Да и какой мужик уйдет от такого тела. У нее прелестей сразу на троих хватит. Одни только груди — полупудовые — не меньше… «А-ах…» — томно вздыхала блондинка в предвкушении крепкой хватки мужских рук, держащих ее за колышащиеся ягодицы, и ритмичных ударов сзади по ее заду — «А-а-а… А-а…»
Она решила, что это судьба, когда увидела этого самого мужчину, бегущим ей навстречу по лестнице со второго этажа. Блондинка выронила пакет с бананами, которые тут же вывалились и рассыпались по площадке первого этажа, сделала шаг навстречу бегущему и широко распахнула руки… «Я вся твоя!» — успела подумать она…
Иван прыгнул с верхней ступеньки вперед ногами и каблуком правого ботинка попал точно ей в лицо, как и нужно было, чтобы нейтрализовать ее атаку. Встречная атака в вертикальном движении — страшное оружие в руках того, кто владеет ей в совершенстве. Шейные позвонки блондинки оказались сломанными и голова неестественно повисла сзади, касаясь затылком лопаток. Женщина стояла еще на ногах, когда левое колено Ивана, догоняя правую ногу, ударило ее в грудь и опрокинуло на спину. Она упала плашмя назад, голова выскочила из-под спины и легла на правое плечо. Шея стала неестественной длины и густо посинела за доли секунды…
Погасивший мощным ударом о тело блондинки инерцию своего движения Иван не упал, он приземлился на ноги. Это был классно проведенный прием. Противник, пытавшийся его атаковать, не успел даже ничего сообразить, как Иван его нейтрализовал и ликвидировал.
Иван был удовлетворен. Несмотря на бешенство, испытанное им недавно в квартире и подъезде, несмотря на то, что руки его тряслись несколько минут назад, и он промазал дважды по бутылке с расстояния в два метра, он сейчас провел виртуозный боевой прием из арсенала спецподразделений для очистки городской территории от боевиков противника или групп террористов… Иван даже не вспоминал его, не напрягал память — ноги и руки сделали все сами, подчиняясь моторной памяти тысячекратно повторенного движения.
Он перешагнул лежащее у него под ногами грузное тело, отшвырнул ногой бананы и, перепрыгнув последнюю небольшую лесенку, вышел из подъезда…
Менты приехать не успели. Возмущенные, испуганные и истерические вопли поступили к дежурному по городу с пяти телефонов, и опергруппа немедленно выехала. Но она появилась у дома только тогда, когда Иван уже сворачивал на Зацепу от метро Павелецкая.
Ментам досталось, лишь ворочать трупы. Трупов в Москве не уменьшалось день ото дня, а становилось все больше и больше. Для опергруппы, приехавшей по вызову жильцов девятиэтажки к Павелецкому вокзалу, это был сегодня уже пятый вызов. Ей посчастливилось побывать уже на двух убийствах, ограблении ларька и разнимать две драки — одну между пьяными завсегдатаями аварийных вагонов на запасных путях Курского вокзала, другую — между обкурившимися подростками, устроившими разборку во дворе школы недалеко от Парка Горького… Общий итог дня — два трупа, пять проломленных голов, несколько сломанных ребер и конечностей.
У Павелецкого их ждал сюрприз, перекрывший весь дневной итог — сразу три трупа в одном доме. Мужчина с бутылкой водки в руке и тремя пулевыми ранами в груди на площадке восьмого этажа, женщина со сломанной шеей на площадке первого и старушка лет семидесяти, получившая пулю в нижнюю часть лица, когда она выглядывала в дверной глазок, а кто-то выстрелил в дверь ее квартиры.
Опергруппа довольно быстро восстановила случившееся в доме событие со слов жильцов всего подъезда. Каждый из них в отдельности видел не много, но в целом их показания складывались в довольно красноречивую картину. В подъезде, по их рассказам, устроили разборку две бандитские группировки, насчитывающие человек по пятнадцать каждая. Топот и грохот в подъезде стоял оглушающий. Стреляли из автоматов и даже из минометов, как сообщил один глуховатый старичок. На вопрос руководителя группы, — «С чего это он решил, что из минометов, он что видел, что ли?» — старичок ответил, что обязательно из минометов, так как он глуховат и никакого другого оружия сейчас не расслышит.
Старший группы выматерилсся про себя, но старичка вежливо поблагодарил и велел медикам отправлять трупы в морг, на исследование. Его интересовали пули, которые, возможно, будут обнаружены в телах.
Опергруппа целиком была занята установлением личностей убитых и обстоятельств убийства. Никто не преследовал Ивана, хотя он успел отойти от этого здания всего на несколько десятков метров.
Иван шел по Москве с совершенно пустой головой. Ни одна мысль не возникала в его голове. Даже о направлении своего движения он не мог бы сказать ничего определенного. Он просто шел вперед. Если впереди стоял дом или забор, он сворачивал направо или налево, не думая и не выбирая, повинуясь первому возникшему в нем импульсу… Он не смог бы объяснить, как он оказался на Щипке, а затем попал в кольцо Щипковских переулков. Очнулся он уже, наверное кольце на десятом, которое давал по Первому и Второму Щипковским. Он кружил на маленьком пятачке Москвы, не зная, куда ему пойти, что делать и кого искать.
Вдруг страшное и ненавистное имя всплыло в его памяти и заслонило собой все остальное — Крестный. Его Иван найдет обязательно. Это было единственное желание, еще оставшееся в нем. Желание, разгоравшееся все сильнее и сильнее и превращавшееся в источник энергии, в двигатель его жизни. Если и стоит продолжать свое существование, то только для того, чтобы найти Крестного и убить его.
Иван выбрался, наконец, из щипковского кольца, прошел по Первому Щипковскому еще метров сто и, попав в какой-то скверик, упал в траву, споткнувшись о невысокий каменный бордюр. Он лежал лицом вниз и, собирая пальцами обеих рук траву в пучки, рвал ее медленным движением и собирал снова…
Пенсионерка с приземистой неестественно длинной таксой остановилась около него, внимательно и строго посмотрела на него и поджала губы. Такса обнюхала ивановы ботинки и потеряла к нему всякий интерес.
— Безобразие… — пробормотала пенсионерка. — Пьяницы совсем обнаглели… Безобразие.
И продолжая бормотать еще что-то столь же недовольное себе под нос, гордо удалилась сопровождаемая своей таксой.
Иван и впрямь был пьян. Он не помнил себя от единственного оставшегося в нем чувства — ненависти к Крестному. Иван перевернулся на спину и посмотрел на небо над своей головой.
Над Москвой стояла редкая облачность, и небо было покрыто клочьями облачной ваты, кое-где разорванными улочками чистого неба. Ветер лениво гнал облака на север, и они слегка шевелились на небе.
Иван смотрел на облака и клялся этим облакам, потому, что больше ему клясться было некому. Он давал настоящую клятву, без всякой рисовки и красивой романтики.
Он клялся этим облакам и самому себе в том, что найдет Крестного, чего бы это ему ни стоило, и убьет его. А потом — убьет Никитина и всех, кто встанет у него на пути. На пути в неизвестность…