Убить Горби
Шрифт:
Знали его не только в округе. Во всем городе нашлось бы не меньше трех тысяч человек, которые припомнили бы странного господина с неплохими манерами, хорошо одетого, выдумщика разных историй. В городе рассказывали, будто он чем-то насолил русским властям, за что и был изгнан из страны. Эта негромкая слава мученика нового режима здесь служила ему дополнительной защитой.
Его же все устраивало. Не то что очень нравилось жить за границей. Он просто привык к Ванкуверу. Город тихий, чистый, живущий своими традициями и привычками. Ничего его здесь не раздражало и не беспокоило. До тех пор, пока не наступал вечер, и он не оказывался за стойкой и не выпивал свои дежурные триста грамм ирландского виски.
Он не переставал восхищаться уникальностью этого города. Не оказавшись здесь однажды, нелегко до конца понять, что значит, когда образец современной цивилизации существует посреди дикой природы, наподобие той, что была воспета Фенимором Купером и Джеком Лондоном. В пяти минутах езды на катере от опрятного даунтауна с его банками, торговыми центрами и тротуарами, столь чисто вымытыми, что в них отражается небо, наступает территория абсолютной власти океанской воды и дикой природы. Киты и дельфины сопровождают лодки, как по заказу появляясь из морских глубин. Да что там говорить – прямо в городской черте дорогу переходят медведи.
Неподалеку, в долинах, скрытых за цепью суровых гор, все еще живут предки четырех племен-первопроходцев. Их единение с природой передалось большому городу и, быть может, потому жители Ванкувера столь спокойны, улыбчивы, словоохотливы и покладисты. По крайней мере, на первый взгляд. Такой представляется наивному ребенку атмосфера типичной индейской деревни. Новичкам не верится, что здесь кто-нибудь знает, что такое тяжелый физический или интеллектуальный труд. Люди пьют свежевыжатый сок и едят лучшие в мире роллы, бегают вдоль набережной и с рук кормят енотов в парке Стэнли. Вот и вся жизнь.
«И все-таки здорово было бы получить сейчас в морду, – мечтательно подумал он, не сводя глаз с самого крупного португальского туриста. – Сразу бы протрезвел чуток, освежился, а потом – два по пятьдесят и отметелить этого козла…».
– Вы русский? – услышал он вдруг.
Обернувшись, увидел за стойкой мужчину лет тридцати.
Внешность показалась ему знакомой. Видел он где-то этот нагловатый прищур глаз, глядящих не по возрасту строго из-под очков, черные волосы, отдающие блеском, словно набриолиненные…
– Русский, – он из последних сил пытался вспомнить, как зовут этого парня. – А вы?
– Я? Русский. Хотя, какая разница? А вот, предположим, я еврей… А, ну да, я ведь сам первый начал, спросил у вас, кто вы и….
– Плохо, – он не дал парню договорить и, отвернувшись, сделал вид, будто увлечен созерцанием ассортимента бара.
– Почему это? – не унимался молодой человек.
– А какой толк оттого, что вы еврей?
– Не слышу логики в вопросе.
– Точно – еврей. Выражаетесь слишком стройно. Откуда логика, юноша? Это у меня девятая двойная. – Он поднял свой стакан и поймал в него оконный свет. Потом мотнул головой и, придвинув стул к собеседнику, предложил: – Послушай, еврей, выпьем за русских?
Молодой человек молчал, пытаясь увернутся от ужасного запаха, исходящего от собеседника. Похоже, дышать даже перестал.
– Не хочешь за русских, давай за евреев…
– Простите, мне надо идти, – попытался ретироваться юноша. – У меня назначена важная встреча…
– Шарлотта! – прокричал «пьянчужка». – Еще два двойных, нет, тройных!
Барменша проворно исполнила просьбу.
– Встреча, говоришь? Часом, не со мной?
– Нет, думаю, не с вами. Но тот человек тоже русский.
– Чудесно. Пока его нету, давай выпьем за Россию.
– Ну, давайте, – кивнул молодой человек.
– Лицо знакомое… Ты кто вообще? То есть ты с телевидения? – спросил его гостеприимный завсегдатай, когда они выпили вновь «за встречу».
– Нет, я не работаю на телевидении. Меня все путают с Малаховым. А моя фамилия Пташечкин. Я журналист Интернет-издания. Аккредитован здесь, в Олимпийской деревне.
– Точно! Малахов! Как я сразу не догадался? – Мужчина хлопнул себя по лбу. – А чего ж ты говоришь, что еврей? Какой же Малахов еврей?
– Так я и не еврей.
– Зачем же меня вводишь в заблуждение?
– Я ведь сказал «предположим».
– Ну черт с тобой. Я и так вижу, ты наш. В смысле нормальный…
– Извините… Объясните мне, что ненормального в евреях? У меня куча друзей из этого племени. И что? – Молодой человек покраснел то ли от обиды за друзей, то ли от приступа мотивированной агрессии.
Видимо, что-то произошло в сознании этого националиста и он, встрепенувшись, вздохнул:
– Ты не обращай внимания… Это я шучу так. Здесь не пошутишь на эти темы, а с нашими можно.
– Шутки странные…
– Да брось ты! Давай выпьем. Я ведь и правда думал, что ты русский. Да я ихнего брата, наоборот, уважаю, причем больше, чем иного нашего. Нашему ведь что надо? Выпил, закусил, поспал. Лишь бы не работать. А потом обижаются, что полстраны чеченцы захватили. Тебя как зовут?
– Ну, Евгений.
– Нуевгений – странное имя. По маленькой?
– Мне вообще-то не рекомендуют доктора…
– Женя, не нервируй меня. Если хочешь знать, я тут человек авторитетный, и подружиться со мной было бы очень полезно.
Они выпили. Евгений оказался легким в общении и выпивке парнем.
«Может быть, это судьба. Парень вроде нормальный», – подумал он и заказал еще один «раунд» напитков.
Он так и сказал Шарлотте:
– Another round, please.
– Женя, а как ты здесь оказался? Не в Ванкувере – это понятно, ведь сейчас у всех, кроме меня, Олимпийские игры, а в этом ресторане как очутился?
– Друзья из местных рекомендовали. Говорят, тутошний лосось на гриле идет замечательно под шардоне. Но вино пить уже поздно. Из-за вас. Кстати, вас я раньше нигде не мог видеть?