Убить Горби
Шрифт:
– А «спасибо» я от вас так и не дождался, – печально вздохнул Крючков.
– За что спасибо, Володя? Ты же свою задницу подстраховывал, когда понял, что фокус не удался. Ладно, разговор наш закончен, до свидания.
Крючков усмехнулся.
– Факир был пьян и фокус не удался, – прошептал он.
– Что? – строго переспросил Горьбачев. Он уже разговаривал с низложенным председателем КГБ как с арестованным, даже забыл, что арестовать его собирались даже не по его приказу.
– Михаил Сергеевич, знаете во что трансформировался комплекс задач нашего выступления с точки зрения некоторых наших коллег, после того, как вы пошли на попятную и отказались нас поддержать? – вместо ответа спросил Крючков.
Президент молчал, глядя в сторону. Председатель КГБ пожал плечами и сам ответил на собственный вопрос:
– Убить Горачева. Например, при попытке несанкционированного пересечения воздушной границы СССР. Мне достаточно было одного слова, да что там – жеста… Но я бы не сделал этого никогда. Другое дело, у нас теперь такая вопиющая децентрализация… Кто знает, сколько их и где они бродят, те самые, кому кто-то отдавал какие-то приказы? Кстати, в который раз вы меня удивили вашим даром предвидения, когда отказались лететь на Кипр. Жаль, что этот дар просыпается только когда дело касается вашей собственной жизни, а не судьбы страны.
Горбачев сверкнул глазами и сделал еле заметный жест рукой, дескать, аудиенция закончена. Крючков встал, протянул Горбачеву руку для рукопожатия и тот, на удивление, пожал ее крепко. Рука у президента была сильная.
«Еще всех нас переживет», – подумал Крючков.
– Ну, давай, – кивнул Горбачев.
– Михаил Сергеевич! – Крючков постарался перекричать шум двигателей. – Вы знаете, мне стыдно за все, что произошло.
– Наконец-то, – прошептал Горбачев.
– У меня просьба: не обижайте моих родных. И если можно, помогите избежать позорной старости в тюрьме. Поговорите с Борисом Николаевичем…
– И ты туда же, Володя, – Горбачев взорвался. – Как я решу, так и будет! Мне не надо отпрашиваться у Ельцина, чтобы в сортир сходить или советоваться, кого подвести под амнистию. До свидания.
Когда самолет шел на посадку, Руцкого попросили пройти в кабину пилотов для сеанса экстренной связи с Москвой. На линии был Борис Николаевич Ельцин.
– Подлетаете? – спросил он.
– Так точно. Скоро будем. Расчетное время прилета – через тридцать минут, – отрапортовал вице-президент РСФСР.
– Александр Владимирович, что там Михаил Сергеевич решил: поедет к Дому Советов?
– Пока не понял его намерения. Думаю, поедет. Там же народ ждет, да мы и договаривались.
– Ну, понятно. Он, наверное, отдохнуть захочет. Ну, вы решайте по обстановке. Думаю, острой необходимости нет…
Руцкой почувствовал: Ельцин явно не договаривает.
– Какие-то еще вводные будут, Борис Николаевич?
– Нет, у меня все. Жду тебя, Саша. Все распоряжения по Внуково даны. Мягкой посадки.
* * *
После беседы с Крючковым Горбачев застал жену бодрствующей, с чашкой кофе в руке. Его успокаивающий аромат укрепил хорошее настроение президента, вселив в него оптимизм, который своими угрожающими намеками пытался испортить шеф Комитета.
– Ты где ходил? – поинтересовалась Раиса Максимовна.
– Прогуливался по салону, с Руцким беседовал. Говорит, надо ехать сегодня к Дому Советов. А я думаю, незачем – ночь на дворе, толпа, скорее всего, рассосалась, а вот завтра днем…
Раиса Максимовна поставила кофе на стол и твердо сказала:
– Миша, о чем ты? Тебе обязательно надо быть там! Тебя ведь люди ждут, они за тебя три ночи стояли под открытым небом!
Горбачев задумался.
– Не уверен, что они стояли только за меня. Скорее, за демократию, перестройку, против возвращения в прошлое, в застой, в маразм этот.
Он заметно помрачнел. Раиса посмотрела на него с грустью:
– Миша, народ у нас все видит и все понимает – его не обмануть. И я уверена, он тебя теперь в обиду не даст.
– Рая, знаешь, по-моему Крючков и компания хотели меня ликвидировать, – президент нервно усмехнулся.
– Чушь! Даже эти старперы понимают, что это привело бы к конфронтации с целым миром, к блокаде…
– Мы не преувеличиваем с тобой значимость моей персоны в текущей ситуации?
– Миша, ты очень устал за эти дни, я ведь все вижу. Спинка твоя как? А я ужас как по дому соскучилась. Так что действительно, поедем-ка лучше домой. На твой век еще политики хватит.
* * *
В 03.50 утра с балкона Белого дома Руцкой и Силаев отчитались перед защитниками о проделанной работе. На словах «мы привезли Горбачева в Москву» толпа взорвалась аплодисментами. Но тут же над ней понеслась, впиваясь в восторженные, опьяненные победой сердца, неожиданная, ошеломляющая новость, предательская и окончательная: Михаил Сергеевич устал и отправился на дачу, то есть у Белого дома сегодня он не появится. И никто не услышит от него слов благодарности за проявленные солидарность и мужество.
Площадь огласилась свистом и улюлюканьем. Гримасы разочарования и презрительные улыбки наполнили пространство перед Белым домом. Таким образом, за четыре месяца до добровольного ухода Горбачева из Кремля народ стихийно и по воле коллективного разума и коллективной души сам отправил первого и последнего президента СССР в отставку.
Испугавшись реваншизма, республики стали одна за другой объявлять о независимости. Тем самым косвенно они предали своего освободителя, лишь только он, вернувшись из Крыма, вновь расположился в своем кабинете…
Трагедия на этом не заканчивалась. Горбачева, человека, избавившего мир от страха перед советской угрозой, в те дни фактически оставили даже его союзники и друзья на Западе. Только американский президент еще пытался лавировать между двумя центрами влияния.
21 августа, около семи часов вечера по московскому времени, Джордж Буш позвонил Ельцину.
– Мой друг, очень рад слышать ваш бодрый голос! – он впервые назвал Бориса Николаевича другом.
– Приветствую вас, господин президент, – с достоинством произнес Ельцин. – Как вы себя чувствуете?