Чтение онлайн

На мгновение Хоуп вспомнила торопливые прикосновения своего дяди во время, когда была еще ребенком. Его длинные прохладные пальцы использовали любую возможность, чтобы коснуться ее, он всегда вызывался отвести ее на горшок или полечить содранную коленку. Он едва дождался, когда она вошла в детородный возраст, и сразу же попросил у брата ее руки.

— Он не имел права настаивать, раз я ему отказала. Мне было всего шестнадцать, — сказала она.

Отец отмахнулся от ее слов:

— Твоей матери было пятнадцать, когда она вышла за меня.

— Не имеет значения. Я была бы очень несчастлива.

— Избави меня бог сделать то, что вызовет твое недовольство! Надо же, какая принцесса! — взревел Джед. — Разве я воспитывал тебя в мысли, что ты слишком хороша для достойного мужчины? Разве я потакал твоему тщеславию? Бог накажет тебя за твою гордость, Хоуп.

— Ему и не придется ничего делать, — сказала она. — Ты уже сам сделал достаточно.

— Хоуп, не говори так, — умоляюще сказала ее мать. Но в Хоуп кипятком взбурлила обида, и ей было уже не остановиться.

— Сделанное тобой во имя религии хуже всего, о чем я могла только подумать, не то что сделать, — сказала она отцу. — Ты используешь Бога, чтобы манипулировать и подавлять. И чтобы казаться себе значительней, чем ты есть на самом деле.

Джед замахнулся, словно хотел ее ударить. В прошлом он несколько раз поднимал на нее руку — например, в ту ночь, когда она сбежала из Супериора, — но Хоуп знала, что сейчас он не станет ее бить. Не на глазах у всех. Если он ударит ее, она может обратиться в полицию, а Предвечная апостольская церковь не любит этого. И хотя было практически нереально доказать, что многоженство незаконно, было несколько случаев, когда члены общины действительно попадали в тюрьму, хотя в основном за совершенные ими преступления, а не за многоженство per se [6] .

Однако, судя по ропоту в быстро собирающейся толпе, Хоуп осознала, что зашла слишком далеко. Она приехала с намерением быть дипломатичной, убеждая себя, что у родных все хорошо. Она только хотела посмотреть, не может ли она чем-то помочь своим сестрам. Но вместо этого она оскорбляет своего отца и церковь. Но она ничего не могла с собой поделать. Она смотрела на их жизнь другими глазами, а та слишком мало изменилась.

— Я вынужден просить тебя уйти, — сказал ей отец. В общем-то это был общественный парк, но Хоуп не стала ему на это указывать. Отец всегда верил, что его власть распространяется за пределы привычной области, поскольку, пока дело касалось его семьи и церкви, так и было. Для него просто не существовало всего остального мира, так что, оставшись в парке, она только навредила бы остальным.

Хоуп глянула на Фейт и Черити:

— Кто-нибудь из вас хочет поехать со мной?

Сестры уставились в пол. Мать открыла рот, словно собираясь что-то сказать, но потом крепко сжала губы.

— Хорошо, тогда я ухожу, — сказала Хоуп, когда никто не проронил ни слова.

Но Фейт схватила ее за руку.

— Сегодня День матери, — сказала она, не отпуская сестру и обращаясь к отцу. — Может, Хоуп побудет здесь час или два?

— Мы так давно ее не видели, — добавила Мэрианн. — Она не имела в виду то, что сказала. Она на самом деле так не думает, я знаю.

— Зачем ей вообще уезжать? Мне кажется, мы должны отпраздновать ее возвращение, — сказала Фейт. — Ты же помнишь историю о возвращении блудного сына. Сейчас время для радости. — Она заколебалась. — Даже если она не собирается здесь надолго задерживаться. Мы должны, по крайней мере…

— Держись подальше от нее, маленькая мисс. Я не позволю ей отравить тебе душу, — сказал Эрвин, и собственнические нотки в его голосе сообщили Хоуп, что Фейт ему больше чем просто племянница. Сестра носит его ребенка?

От этой мысли Хоуп сделалось дурно. Она приехала за Черити и Фейт слишком поздно. Она посмотрела на свою восемнадцатилетнюю красавицу сестру с глубокой печалью.

И Фейт снова отвела взгляд.

— Я имела в виду именно то, что сказала. Каждое слово, — сказала отцу Хоуп.

— Тогда уходи и не трудись возвращаться, — отрезал он.

Хоуп посмотрела на обступивших их женщин и детей — взрослых, подростков, малышей и всех остальных.

— Я больше не вернусь. У тебя столько детей, что одной дочерью меньше, одной больше… Какая разница?

Уронив цветы на землю, она повернулась и побрела к своей машине, не разбирая дороги. Она поняла, что не сможет спасти никого, и по ее щекам покатились слезы. Они слишком сильно вросли в свой образ жизни, и ими слишком легко манипулировали при помощи видений, которые, по его утверждениям, были у отца.

Раньше она сама была такой же.

Но когда Хоуп вошла на парковочную площадку, из кустов к ней выбежала та самая маленькая девочка, которая всего несколько минут назад назвала ее симпатичной. Девочка перехватила ее у самой машины, когда Хоуп уже собиралась открыть дверцу. Она явно бежала со всех ног и совсем запыхалась.

— Фейт просила… передать тебе… что хочет встретиться с тобой на кладбище… вечером в одиннадцать часов.

Хоуп сидела в парке на качелях. Было уже темно, и единственный свет давала луна да фонарь на другой стороне улицы. Она ждала Фейт. Сестра попросила о встрече на кладбище, но она все равно бы не прошла мимо качелей, а у Хоуп не было никакого желания заходить на кладбищенскую территорию. И совсем не из-за боязни привидений. Она не любила Супериорское кладбище, потому что старые и покосившиеся надгробия напоминали о тех, кто так и не смог вырваться из рабства Предвечной апостольской церкви. Здесь похоронят ее мать и сестер, хотя они никогда по-настоящему не жили…

— Хоуп, это ты? — послышался сзади из темноты голос Фейт, и Хоуп обернулась.

— Я. Иди сюда и садись рядом.

Сестра вошла в полосу лунного света, защищающим жестом придерживая раздувшийся живот, и Хоуп поразилась его размерам. Сколько же у нее месяцев? Восемь?

Фейт внимательно огляделась, словно боясь, что кто-то их увидит.

— Спасибо, что пришла.

— Хочешь, поговорим где-нибудь в другом месте? — спросила Хоуп. — Мы можем сесть в машину и куда-нибудь поехать.