Убей меня!
Шрифт:
– А много ль их?
– спросил я у гонца.
– Двенадцать городов, двести селений. Вся Шеломянь идет! От их обоза скрип стоит такой, что слышно за полдня пути. У них там одних стрел...
– Пятьсот подвод!
– сказал я.
– Это так. А что, и Верослав сражен?
– Нет, ярла жгли. У них жечь на костре - это позор. Кого сожгут, тот, говорят, уже не возвращается.
– Быстро идут?
– Не очень. Недели через две, не раньше, жди.
Я ждал. Ров, стены подновил. Погнал гонцов к Стрилейфу, Владивладу, Судимару, в Ровск и в Печальные Болота. Я говорил: "Придете - может, вместе и выстоим, а нет - поодиночке перебьют; сами решайте!"
И решили: не то что не пришли - даже гонцами не откликнулись. Вот до чего был страх!
И страх был и в Ярлграде. И я, как мог, их успокаивал. Я объяснял, что нам бояться нечего, что здесь, за стенами, с таким запасом продовольствия, мы можем продержаться целый год. Я говорил:
– Что есть у криворотых? Только стрелы. Но стрелы действенны только в открытом поле и то лишь днем, а ночью стрелы не страшны. И по ночам, - я говорил, - мы будем делать вылазки и резать их, словно свиней, а после уходить за стены и наблюдать, как с каждым днем они будут все меньше, меньше разводить костров, и как у них потом начнется голод, как среди них пойдет раздор...
Ну, и так далее. Я много говорил. И еще больше делал: ров рыл, землю носил, на стенах плотничал, учил, как правильно стрелять из камнемета - то есть как брать прицел и делать упреждение, ветер учитывать, дождь, боковое освещение... И проклинал тот час, когда они во славу Хрт сожгли все наши огнеметы. Да было бы у меня сейчас хотя бы десяток этих чудесных машин, уж бы тогда я бы Кнаса поучил!
Бы, бы! Кабы! Совсем я стал как женщина! И нервничал. Не верил никому.
Да как тут можно было верить? И кому?! Что ни прикажешь, ничего они не сделают. А сделают, так лучше бы не делали. И я кричал:
– Х-ха! Мне-то что! Сел на коня, меч в руки - и ушел, и все свое унес! А вы? Ведь ваше-то пожгут - добро, дома! Да и самих не пощадят. Живее, мухи сонные! Жи...
А! Махнешь рукой, уедешь. И сядешь в тереме, не ешь, не пьешь, а так смотришь в окно и ждешь прихода криворотых. И думаешь: а, может, прав Белун, и что должно случиться, то случается, Хрт хочет умереть - и он умрет, и с ним умрет и весь его народ. Народ как человек: приходит ему срок - и он ложится, умирает. Ну а другой народ, напротив, входит в силу и покидает колыбель, идет - и занимает дом того, кто уже лег. Вот и идут они, вот и ведет их Кнас. Вот и лежит Ярлград.
А стены ведь крепки! Припасов ведь достаточно! Да и дружина хоть куда - вот только что, этой зимой, я дважды приводил ее к победе. А нынче тьфу! Глаза бы не смотрели. И уши бы того не слышали!
Чего? Вот, например, они так говорят, что будто криворотые - это совсем не криворотые, а казнь, которую наслал на нас Подкидыш. И оттого, мол, криворотые так хороши в стрельбе, что их учил Подкидыш. И он же подучил их, криворотых, идти походом на Ярлград; он говорил: "Хочу вернуться в отчий дом, а тех, кто там сейчас сидит - под корень всех!"
И были и другие слухи, еще безумнее, не стану даже пересказывать.
Но слухи - это что!
– когда уже сам Хрт не говорил, кричал: "Ярл Барраслав! Убей меня! Убей!" И этот крик был слышен даже в тереме, и этот крик не замолкал ни днем, ни ночью. Я спать не смог, ходил из угла в угол. Я гневался! Я знал - кругом все шепчутся: "Пять дней до смерти нам. Четыре. Три!" Ибо теперь уже все слышали, все ясно различали, чего же хочет Хрт.
А в первый раз он четко прокричал это тогда, когда мы собрались на капище, чтоб закалить мечи на криворотых, я думал выступать и встретить их на Засеках, и я в тот день был щедр как никогда - бросал в огонь все ценное, что только было в тереме - и восклицал:
– Великий Хрт! Я, Барраслав, твой верный сын, еще раз и еще раз говорю: я смел и я силен, удачлив и хитер - и это все благодаря тебе! И вот я подношу тебе дары - все, что нашел по терему, то и собрал, сложил, а что и ободрал со стен - и все тебе! И ничего не жаль! А мало - дам еще! Только скажи, чего еще тебе - и я...
И тут... Не знаю, почему, но я вдруг замолчал, не мог и слова вымолвить, язык окаменел. А Хрт...
Хрт закричал:
– Ярл! Барраслав! Убей меня! Убей, чтоб не убили криворотые! Убей! Убей!
– и...
Наступила тишина - гнетущая. На капище стояли толпы толп, ибо в тот день смотреть на нас сошелся весь Ярлград... И все молчали! И молчали очень долго. Вот до чего их страх тогда сковал! Да я и сам, не стану лгать, не знал, как дальше быть. Стоял, смотрел на Хрт, на Белуна, на градских, на дружину... И, наконец, сказал:
– Великий Хрт желает испытать меня. И вас, мой град. Мол, чту ли я его, не отвернулся ли и не отрекся ли. Но, град! Да что мы, криворотые, чтоб меч - да на отца?! Нет, град! Меч - только на врага! Дары - для Хрт! И я еще раз говорю: Великий Хрт, дай только срок, и я воздам тебе великие дары - их ярла по прозванью Кнас, их воевод, их лучших воинов, их...
– Ярл!
– снова крикнул Хрт.
– Убей меня! Убей!
И тут...
Меня взял гнев! Я разум потерял! Я закричал:
– Нет, не убью! Отцов не убивают! Но я зато убью твоих врагов! Всех, до единого! И принесу их головы, и брошу тебе под ноги! Вот! Этим вот мечом! Лишь дай мне силы, Хрт!
И, обнаживши меч, я подступил к Бессмертному огню. И лезвие, охваченное пламенем, почти мгновенно раскалилось докрасна.
– Хей!
– крикнул я и отступил.
– Хей! Это добрый знак! А теперь вы! Чего стоите?! Хей!
Но воеводы не спешили подходить. Да и дружина, опустивши головы, стояла оробевшим стадом. Вот до чего их Хрт перепугал! Вот я и выступил, вот я и встретил Кнаса у Засек - и потрепал. И... Засмеялся я. Зло плюнул. И ушел. Шел - предо мною молча расступались. В терем пришел, лег на тюфяк и заложил руки за голову. Лежал, смотрел на потолок. Противно было. Горько. Гадко.
И долго я лежал, никто ко мне не приходил. Потом, когда уже стемнело, Тихий пришел, зажег лучину и сказал:
– Поел бы, ярл.