Чтение онлайн

Если родник счастья, к которому жаждет прильнуть человек, кажется ему кристально прозрачным, то судьба никогда не преминет пустить в него каплю мути. Но пусть человек не сердится на нее! Ибо как раз эта капля предупреждает его, чтобы он благоговейно, без жадности, вкушал блага земного бытия.

Безграничная радость Мена и Неферт была, правда, омрачена ужасной смертью Катути, но только сейчас они по-настоящему почувствовали всю глубину своей любви.

Мена должен был теперь заменить своей супруге и мать и брата, а также исправить многое из того, что сделала покойная.

Они поняли, что встретились не только для сладострастных объятий, что они должны отныне поддерживать друг друга на жизненном пути.

Преисполненный благодарности к богам за то, что они не дали погибнуть ему и его семье, Рамсес покинул дымящиеся развалины дворца. Он приказал забить бесчисленное множество быков и устроить по всей стране празднества. Однако обман, жертвой которого он стал, наполнял его сердце скорбью. Когда душу его что-нибудь смущало, он искал одиночества, а поэтому удалился в наспех сооруженную для него походную палатку. Занять роскошный шатер везира Ани он не мог, шатер этот казался ему жилищем прокаженного, зараженным предательством и ложью. Целый час оставался он один, мысленно сравнивая зло, причиненное ему людьми, с добром, которое они ему сделали, и в конце концов пришел к выводу, что добро все же перевешивает зло. Минута за минутой он восстановил в памяти все события этого утра и с бесконечной благодарностью подумал не только о богах, но и о своих друзьях на земле. «Еще мать твоя учила тебя никогда не забывать о благодарности, – говорил он себе, – и сам ты учишь этому своих детей. Благочестив человек, который благодарен богам, но по-настоящему добр лишь тот, кто помнит о людях».

Печаль его уже прошла, когда он призвал к себе в палатку Бент-Анат и Пентаура. Он попросил дочь рассказать ему, как в ее сердце зажглась любовь к поэту, нередко прерывая ее рассказ похвалой или порицая тот или иной ее поступок. Когда же он соединил руку своей любимой дочери с рукой поэта, то сердце его наполнилось чувством отеческой любви.

Бент-Анат, сияя счастьем, склонила голову на грудь внука Асса, но отнюдь не меньшее счастье испытала бы она, прильнув к груди Пентаура – сына садовника.

– Теперь ты наш, – сказал Рамсес и попросил поэта остаться, а сам приказал глашатаям, послам и переводчикам позвать к нему азиатских властителей, ожидавших в своих палатках на том берегу Нила переговоров с Рамсесом, чтобы заключить с ними мир на долгие времена.

Тем временем в палатку Рамсеса вошли его сыновья, и он рассказал им, к какому славному роду принадлежит Пентаур. А теперь благодаря Бент-Анат они обрели в нем нового брата. С искренней радостью все они поздравили прекрасную чету, но особенно радовался юный Рамери.

Фараон велел ему выйти вперед и поблагодарил его за отважный подвиг, совершенный утром. Еще до битвы при Кадеше Рамсес пожаловал ему «одеяние молодого мужчины» [ 223 ], а теперь он назначил его командиром одного из отрядов колесничих и собственноручно повесил ему на шею орден Льва [ 224 ]. Рамери поблагодарил отца, став на колени. Рамсес взял его курчавую голову обеими руками и сказал:

– Твой отец, спасенный тобой, счастлив похвалить тебя за подвиг. Но фараон, что стоит на страже законов и держит в своих руках судьбы всей страны, должен был бы разгневаться, а может быть, даже наказать тебя! Я узнал, что ты нарушил законы школы, где мы учимся повиноваться, чтобы потом уметь повелевать. Кроме того, ты оставил Египет и отправился вслед за армией прежде нашего повеления. Ты оказался смелым и сильным, но тебе, безрассудному мальчишке, отпрыску отважного рода, тебе оказалось труднее усвоить трезвую осмотрительность, чем геройскую удаль. Еще ничего не зная, ты возомнил себя знатоком военного искусства, и каков результат? Дважды попадал ты в руки врага, и дважды пришлось мне выкупать тебя. Вождь племени данайцев выдал тебя в обмен на свою дочь, которую Мена держал у себя в палатке. Он радуется, что вновь обрел дочь, а мы упустили из рук самое действенное средство вырвать прочный и длительный мир у этого повелителя гордых мореходов, населяющих острова и северное побережье Великого моря, который становится все сильнее и могущественнее. Я своими глазами видел, как из-за неосмотрительной самонадеянности мальчишки оказалось под угрозой великое дело, а его необходимо довести до благоприятного завершения. Мне больно именно сегодня, после всех похвал, огорчить тебя порицанием. Но я не собираюсь тебя наказывать, а хочу лишь преподать тебе урок и предостеречь тебя на будущее. Управление страной похоже на действие колес в машинах, что черпают воду из Нила. Заест одно колесо – и вся машина останавливается, как бы сильны ни были быки, крутящие ворот. Каждый из вас, запомните это раз и навсегда, – колесо в сложной государственной машине может быть полезным только в том случае, если беспрекословно подчиняется силам, приводящим его в движение. Ну, а теперь встань! Надеюсь, нам все же удастся добиться у данайского властителя верных гарантий и без заложников.

В это время в палатку вошли глашатаи и объявили, что послы хеттского царя и союзные с ним правители ждут фараона. Рамсес велел возложить на себя корону Верхнего и Нижнего Египта и надеть царские одежды. Управитель церемониями, носители знаков царской власти и украшенные страусовыми перьями начальники писцов шли впереди, а сыновья фараона, военачальники и переводчики следовали сзади.

Рамсес величественно воссел на свой трон. Суровый и серьезный, он милостиво принимал приветствия побежденных им правителей. Они смиренно целовали землю у его ног, один лишь данайский вождь ограничился поклоном.

Рамсес недовольно взглянул на него и велел спросить его через переводчика, считает ли он себя побежденным или нет. Тот отвечал, что пришел к фараону не как пленник, а то, чего хочет от него Рамсес, по законам его родины, позорит всякого свободного мужчину, ибо данайцы повергаются наземь лишь перед своими богами. Он надеется стать союзником повелителя Египта и спрашивает его: неужто желает он иметь своим другом человека опозоренного?

– Я готов заключить мир лишь с такими противниками, которые покорно склоняются перед двойной короной на моей голове. Если ты не покоришься, то твой народ не будет участвовать в тех договорах, которые я намерен заключить с твоими союзниками, – строго сказал фараон, смерив взглядом гордого данайца.

Когда данайцу перевели слова фараона, он сохранил позу, исполненную достоинства, но лишенную всякого высокомерия. Он сказал, что пришел сюда с намерением заключить мир, чего бы это ему ни стоило, но не хочет и не может повергнуться в прах ни перед короной, ни перед человеком. Он заявил, что завтра уедет, но просит от своего имени и от имени своей дочери – а он слыхал, что египтяне уважают женщин – об одной милости. Фараону должно быть известно, что возничий Мена держал у себя девушку не как пленницу, а как родную сестру. И вот Праксилла хочет попрощаться с благородным Мена и поблагодарить его самого и его супругу за великодушие. Пусть же Рамсес разрешит ему до отъезда еще раз перейти мост через Нил и вместе с дочерью посетить возничего в его палатке. Фараон разрешил это. Данаец вышел из палатки, и переговоры начались. А через несколько часов они уже закончились, так как египетские и азиатские чиновники обо всем договорились еще во время долгого перехода к границам Египта. В городе Рамсеса Танисе, который поселившиеся там семиты называли Цоан, этот договор предстояло тщательно обдумать, занести на папирус и подписать.

После переговоров азиатским правителям разрешено было присутствовать на обеде у фараона. Правда, посадили их за отдельный стол, так как египтяне сочли бы себя оскверненными, если бы им пришлось обедать за одним столом с чужеземцами.

Рамсес был недоволен. Если данаец уедет, прежде чем они договорятся, то мир, которого фараон так страстно желал, опять будет лишь кратковременным. Вместе с тем Рамсес чувствовал, что хотя бы из уважения к остальным побежденным он не должен унижать данайского вождя, мужественное поведение которого, равно как и храбрость предводительствуемых им воинов, ему нравились, хотя он и вправе был сурово обойтись с ним.

Солнце уже клонилось к закату, когда Мена, которого Рамсес отпустил к жене, красный от волнения, быстро вошел в палатку, приблизился к столу чужеземных властителей и попросил доложить фараону, что он должен сообщить ему нечто крайне важное. Рамсес кивнул ему, возничий подошел, и они тихо, но оживленно о чем-то заговорили.

Наконец Рамсес выпрямился на троне и, обращаясь к Бент-Анат, громко сказал:

– Этот день, столь ужасно начавшийся, завершается радостно. Та милая девушка, что спасла тебя сегодня и сама при этом чуть не погибла в огне, оказывается, принадлежит к высокому роду.