У тепла
Шрифт:
Всех взятых уводят в вокзал, затем отпускают на морозную площадь: до 6 часов утра в вокзале уборка, и он должен быть свободен.
В трюме остался агент, Мироныч и факельщик. Они идут в последнее место.
В стороне от главного коридора, — нужно идти по целой сети узких и путанных проходов, — установлена одна батарея. Проход в нее настолько узок, что разойтись двоим повстречавшимся трудно. За этой батареей могут поместиться два человека. Облава знает это, но редко заходит.
— Двое, пусть лежат…
У этой батареи давно уже спит беспризорник Ванька Губан. Он отбил ее у всех, кто пытался занять, и теперь никого не пускает. За эту батарею было больше всего борьбы и драк; каждый не раз думал о ней, когда его выгоняли от тепла на снег в час ночи под частые звездочки. Но трудно осилить Губана. Парень не высок, и годов ему четырнадцать–пятнадцать, не больше, а биться с ним — надо много смелости. Широк Губан непомерно и толст. У него длинные, костлявые руки, кулаки, как шары на штанге и работает он ими не хуже паровозных шатунов. У Губана короткая шея, крепко вбитая между крутых плеч. Голова лобастая и широкие челюсти, усаженные здоровыми, чуть желтоватыми зубами. Сшибить с ног Губана невозможно, стоит он каменным быком на своих коротких ногах с длинными широкими ступнями. Никого не боится Губан в трюме, с опаской поглядывает на одного Гришку Жихаря.
Приехал Гришка недавно с Дальнего Востока. Губану не случалось с ним тягаться, а другие пробовали и летели на втором счете. Жилист, гибок, ловок Жихарь, знает он какую–то нерусскую борьбу. Ударит кого ладонью или повернет ему слегка руку, и человек стал тряпкой. Приходил раз Гришка к Губану, посмотрел батарею, и похвалил.
— По очереди здесь ночуют? — спросил Гришка.
— Я все время. По очереди…Какая очередь?
— Почему ты?
— Отбил.
— Кто отобьет, тот и ночует?
— Да, — пробурчал Губан.
— Ладно, запомним, — усмехнулся Гришка и ушел.
Говорили Губану ребята:
— Гришка тебя выбьет оттуда.
— Пусть попробует!.. — и наливались черной злобой глаза Губана, по–бычачьи упрямо сгибалась шея, точно для удара лбом.
— Кто здесь? Выходи!
— Я…
— Губан, уходи!..
— Не пойду, без меня много вышло.
— Айда, не жди, когда понудят.
— Холодно там… разопрел я…
— Представлю за сопротивление, — пригрозил агент.
Заурчал Губан и вышел из камеры.
На площади ребята его всретили смехом.
— Э, Губан и тебя выперли… Э, струсил, струсил…
Молчал Губан, мрачно озираясь, оглядывал насмешников. Были они сильны языком,
А так жидкие людишки, и Губан не стал их трогать, смолчал. Но с того раза его стали меньше бояться, Гришка Жихарь прямо обещал:
— Я как–нибудь с тобой схвачусь, Губан, вдруг камеру отобью, не худо будет? — и улыбнулся.
Веселый парень Гришка, не отделишь у него шутку от угрозы, даже грозится весело.
Губан сжал кулаки.
— Давай, хоть сичас!
— Подожди, сил наберусь
— Не наберешься, вечно тонконогим будешь.
Обиделся Жихарь, а драться не полез: стоит ли из–за слова.
Зима подымала морозов, и к январю так захолодило, что не покажи нос.
Беспризорники сильно страдали, знобили носы, уши, ноги и руки, а по ночам облавы выгоняли их из трюма на площадь.
Все двери в трюме запирались большими замками, дыру с путей заделывали решеткой, но беспризорники открывали замки и выбрасывали решетку. Злило это администрацию и облавы были жестокими, буянов не стеснялись бить.
Набрели беспризорники из других районов города, и трюм стал тесен. За места боролись, как звери, пускали в дело камни и ножи. В дальней камере все был Губан; просили его потесниться и пустить к себе одного — двоих.
— Отбейте! — вызывающе ответил он.
Отбивать никто не решился.
В морозную ночь, когда вокзал оделся изморозью и полозья саней визжали по улицам и площадям резким визгом, облава обчистила весь трюм, выгнала и Губана. Толпились беспризорные за вокзальными дверьми, не знали куда идти, а мороз забился под барахло и впивался в тело.
— Идем обратно, с путей! — крикнул кто то.
Двинулись. Перепрыгнули через забор. Был поздний час, на путях не было кондукторов и стрелочников. Беспризорники выломали решетку и потоком тел хлынули обратно в трюм. Сзади все прибывали с улиц, из вагонов, из закрывающихся чайных, трактиров. Появились новые люди, никогда не посещавшие трюма: жестокий мороз выгнал их откуда–то. Заполнились все камеры. Гришка Жихарь искал Губана.
— Губан, Ванька! — крикнул он.
— Я … — подошел Губан
— Возьми двоих с собой!
— Пусть отобьют!
— Отобьем!
— Уж не ты ли?
— Да, я!
— Жидок!
— Увидим. Эй, ребята, двое к Губану!
— Вот, получи! — Губан поднес железный кулак к лицу Гришки Жихаря.
Гришка отшиб его кулак. Из одной камеры падал свет маленькой стеариновой свечки.
— Жихарь, раздавлю! — двинулся на противника Губан.
Гришка отскочил, подставил Губану ногу и кувыркнул его на пол.
Как волчок, закрутился Губан, вскочил, сжал Гришку руками и начал ломать ему грудь.
Побледнел Гришка, изловчился, вывернул руку и ребром ладони ударил Губана по шее. Завыл Губан, закрутил головой. В темноте упали оба на камни, возились в злой схватке, ругались и скрипели зубами. Вышли все из камер, обступили плотной стеной и не вмешивались в драку. Вырвался Губан, побежал в свою камеру узким проходом. Гришка Жихарь за ним. Он бил Губана в шею, в затылок, хотел уронить, обогнать и занять камеру. Прибежали они и готовы были вновь жестко сцепиться.
В камере горела тоненькая желтая свеча и вздрагивала, как вздрагивают дети в зябкую погоду. Прислонясь к трубам, сидела женщина; на коленях у нее в тряпках лежал маленький ребенок с голыми красными ножонками. Он присосался к материнской груди, а мать следила, с каким напряжением тянул малыш молоко, и улыбалась.