Чтение онлайн

— Не взыскивай строго с Бруно, — улыбаясь, сказал граф, — ведь он мечтатель и всегда был им.

— Здесь это не годится, — возразил прелат несколько резко, — мне уже приходилось бороться с подобного рода мечтателями, и, говоря откровенно, мне не нравится, что отец Бенедикт сторонится всех, в одиночестве гуляет в лесу и ночи напролет сидит над книгами или изнуряет себя поклонами и молитвой.

— Ты это ставишь ему в укор, — недовольным тоном прервал граф речь прелата, — ты жалуешься на то, что один из твоих монахов слишком ревностно исполняет свои духовные обязанности? Я совершенно не понимаю тебя. Ведь жажда знаний, способность увлекаться и беззаветно отдаваться любимому делу составляют главные элементы, на которых держится церковь.

— Эти элементы создают и вероотступников.

— Неужели ты думаешь, что Бруно может…

— Нет, нет, — остановил графа прелат, — повторяю тебе, что отец Бенедикт ведет себя вполне безупречно. Я говорю, что вообще не доверяю тем, кто слишком страстно берется за дело, — страсти надолго не хватает; в особенности это качество не подходит отцу Бенедикту, если он должен стать тем, чем ты хочешь. Ты ведь мечтаешь, что он будет моим заместителем, а по своим способностям он мог бы достичь и более высокого сана, но ему не хватает рассудительности, расчетливости. Покаянием и молитвой нельзя достигнуть выдающегося положения, нужно уметь создавать себе друзей, оказывать влияние на окружающих, учитывать все обстоятельства; вот этого-то у отца Бенедикта и нет, что внушает мне опасения.

Граф ничего не ответил брату и с подавленным вздохом подошел к окну. Откинув занавес, он смотрел вниз, на расстилающуюся перед ним равнину.

— Отчего ты не говоришь ничего о новых соседях в Добре? — спросил вдруг настоятель, видимо, желая переменить разговор.

Граф, презрительно пожав плечами, ответил:

— Я никогда не думал, что имение Сельтенова попадет в такие руки. Этот мужик сыграл довольно хитрую штуку, попав в нашу среду, точно равный нам. Конечно, мы совершенно игнорируем его.

Настоятель спокойно встал со своего кресла и, подойдя к брату, произнес:

— У тебя всегда был один недостаток: ты слишком недооцениваешь своих противников, а в данном случае этого вовсе не следует делать. Гюнтер не тот человек, которого можно испугать нахмуренными бровями или презрительным пожатием плеч. Мы все решили игнорировать его, но он предупредил нас и попросту не удостаивает наше общество своим вниманием. Однако он на пути к тому, чтобы стать значительной силой во всем крае.

— Никоим образом, — возразил граф, — ты забываешь, что имение Сельтенова ничего не стоит и этот северный мужик разорится в пух и прах.

— Наоборот, боюсь, что он доведет имение до небывалого благосостояния. Там, где граф Сельтенов разорился, «северный мужик» найдет неисчерпаемое богатство. Он уже успел достигнуть поразительных результатов, а между тем живет здесь всего лишь год. Его преобразования необыкновенно хороши, а главное — практичны. Если так будет продолжаться, то через шесть лет имение будет стоить в шесть раз больше, чем теперь. Мне передавали, что Гюнтер рассчитывает на это, и, по моему мнению, это — не хвастовство, а истинная правда.

— Ну, если даже и так, нам-то какое дело до него? — презрительно заметил граф. — Мы позаботимся о том, чтобы он сидел в своей берлоге и не мозолил нам глаза. Да, впрочем, он так поглощен своим хозяйством, что не может играть роли ни в каком общественном деле.

— Потому что он здесь чужой. Подожди, дай ему только пустить корни! Для нас весьма опасно, что чужестранец и протестант привлекает к себе всю рабочую силу нашей местности. Он сделается для нее авторитетом. Необходимо принять против этого соответствующие меры.

Граф почти не слышал последних слов; он быстро повернулся к двери, которая в эту минуту отворилась, и на пороге комнаты показался молодой монах в черном одеянии бенедиктинца. Ему можно было дать не более двадцати трех или двадцати четырех лет, но ничего юношеского не сохранилось в его лице. Роскошные темные волосы вились вокруг его высокого лба, лицо было бледно, как у аскета, но ни бледность, ни выражение суровой замкнутости не могли скрыть красоту его тонких черт. Холодная, почти ледяная сдержанность манер представляла резкий контраст с мрачно горящими глазами. Длинное монашеское одеяние еще более увеличивало его высокий рост. Почтительно поклонившись обоим братьям, он остановился у дверей, хотя прекрасно видел, что граф сделал движение, чтобы пойти к нему навстречу. Прелат жестом подозвал монаха.

— Граф Ранек желает видеть вас, отец Бенедикт, — проговорил он, — поэтому я и велел позвать вас. Ты, вероятно, предпочитаешь, Оттфрид, побеседовать наедине со своим воспитанником? Ты найдешь меня потом в гостиной, — и настоятель, кивнув головой, вышел в соседнюю комнату.

Граф быстро подошел к монаху и протянул ему руку.

— Мы давно не виделись, почти целый год. Как теперь прикажете называть вас, господин священнослужитель? Отцом Бенедиктом или прежним светским именем Бруно?

Граф говорил дружеским, сердечным тоном, но монах продолжал смотреть на него тем же мрачным взглядом, а его рука холодно и неподвижно лежала в руке Ранека, не отвечая на пожатие.

— Для вас я — прежний Бруно! — сухо произнес он.

— Я тоже думаю, что бывший опекун и покровитель даже для особы духовного звания имеет некоторое значение, — с улыбкой заметил граф. — Ну, вот, Бруно, ты и достиг цели, которая была предназначена для тебя с детства и к которой ты сам стремился. Теперь ты член знаменитого монашеского ордена, где все монахи сразу получают сан священника. Не правда ли, гораздо приятнее стоять над толпой у алтаря и простирать над ней руки, чем на коленях просить благословения у другого человека?

Что-то дрогнуло в лице молодого священника, но сейчас же оно приняло прежнее бесстрастное выражение. Длинные ресницы поспешно опустились, скрыв то, что можно было бы прочесть в глазах.

— Прежде всего, я должен поблагодарить вас, граф, за то, что вы дали мне возможность достигнуть этой цели, — проговорил он, и равнодушный тон странно противоречил его словам, — благодаря вам я получил воспитание и образование для поступления в этот аристократический монастырь. Без вас я, ничтожный сирота, к тому же простого происхождения, конечно, никак не мог бы попасть к бенедиктинцам. Я чувствую себя бесконечно обязанным…