Тюфяк
Шрифт:
– Павел Васильич, и мне нужно уйти, у меня дяденька именинник.
– Вишь какой подхалим, вечно выпросится, - подхватил другой, необыкновенно белокурый и страшно рябой писец.
Павел ушел через полчаса. Он шел домой быстро и, кажется, ничего ясно не сознавал и ничего определительно не чувствовал; только подойдя к дому, он остановился. Не лучше ли вернуться назад и остаться в счастливом неведении! Но как будто бы какая внешняя сила толкала его. "Что будет, то будет", подумал он и вошел в лакейскую, в твердом убеждении, что непременно застанет Юлию в объятиях Бахтиарова. Он прошел залу - в ней было темно; прошел гостиную - и там темно. Весь дом был пуст, только в девичьей светился огонек. Павел вошел туда.
– Никого нет дома?
– спросил он.
– Никого-с, - отвечала, встав на ноги, Марфа.
Павлу очень хотелось спросить, где барыня, но он опять не решился.
– Дайте мне свечку в гостиную, - проговорил он каким-то странным голосом и вышел из девичьей.
Свеча была подана.
"Где же она?
– подумал он.
– Я непременно должен спросить: где она? Есть же на свете люди, которые сделали бы это не думав".
– Марфа!
– закричал Павел необыкновенно громким голосом.
Марфа предстала.
– Есть какое-нибудь там вино?
– Есть, Павел Васильич, - мадеры, что ли, прикажете?
– Давай мадеры!
Марфа принесла целую бутылку и рюмку, но Павел потребовал стакан и, не переводя духу, выпил стакана три. Вино значительно прибавило энергии моему герою. Посидев несколько минут, он неровным шагом вошел в девичью и позвал Марфу в гостиную; Марфа вошла за ним с несколько испуганным лицом.
– Где барыня?
– спросил Павел, не подымая глаз на служанку.
– Я не знаю, батюшка.
– Врешь, ты знаешь... где барыня?
– Батюшка, Павел Васильич! Наше дело рабское.
– Где барыня?
– повторил Павел.
– Павел Васильич! Я маменьке вашей служила, я не могу вам льстить. Оне изволили уехать, батюшка Павел Васильич.
– Куда?
– Наше дело подчиненное, вы со мной можете все делать, а я скрыть не могу, потому что я маменьке вашей служила и вам служу.
– Куда же она уехала, тебя спрашивают?
– Оне изволили уехать, Павел Васильич, не в доброе место. Горько нам, батюшка Павел Васильич, мы не осмеливались только вам докладывать, а нам очень горько.
– Говори все!
– Если вы изволите приказывать, я не смею ослушаться, - оне изволят быть теперь у Бахтиарова. Я своими глазами видела - наши пролетки у его крыльца. Я кучеру-то говорю: "Злодей! Что ты делаешь? Куда барыню-то привез?" "Не твое, говорит, дело, старая чертовка"; даже еще выругал, разбойник. Нет, думаю я, злодеи этакие, не дам я господина своего срамить, тотчас же доложу, как приедет домой!
Через несколько минут Павел уж был близ квартиры Бахтиарова. Пролетка его действительно стояла у крыльца губернского льва. Кучер, разобидевший Марфу, полулежал на барском месте и мурлыкал тоненьким голоском: "Разлапушка-сударушка".
– С кем ты здесь?
– проговорил Павел, быстро подойдя к нему, и толкнул его в бок.
Кучер вскочил, вытянулся и побледнел.
– С кем ты здесь?
– повторил Павел.
– Я-с... на лошади-с...
– отвечал кучер.
– Где барыня?
– сказал Павел.
– Не могу знать, Павел Васильич, - отвечал кучер.
– Где барыня?
– закричал уже Павел и, схватив кучера за ворот, начал с несвойственною ему силою его трясти.
– Батюшка Павел Васильич, я не могу ничего знать! Они изволили сюда уйти.
Павел выпустил его из рук и несколько минут глядел на него, как бы размышляя, убить ли его или оставит!? живым; потом, решившись на что-то, повернулся и быстрыми шагами пошел домой. Дорогой он прямиком прорезывал огромные лужи, наткнулся на лоток с калачами и свернул его, сшиб с ног какую-то нищую старуху и когда вошел к себе в дом, то у него уж не было и шляпы. Кучер остался тоже в беспокойном раздумье...
– Вот что, - проговорил он, почесывая затылок, - пожалуй, ведь и в части высечет. Вот тебе и синенькая. Эка чертова оказия вышла!
Придя домой, Павел тотчас же написал к жене письмо следующего содержания:
"Я знаю, где вы. Там вы, с вашим любовником, конечно, счастливее, чем были с вашим мужем. Участь ваша решена: я вас не стесняю более, предоставляю вам полную свободу; вы можете оставаться там сегодня, завтра и всю жизнь. Через час я пришлю к вам ваши вещи. Я не хочу вас ни укорять, ни преследовать; может быть, я сам виноват, что осмелился искать вашей руки, и не знаю, по каким причинам, против вашего желания, получил ее".
Написав это письмо, Павел несколько минут сидел на одном месте, потом встал, быстро вошел в комнату матери, которая сделалась его кабинетом, и взглянул на бритвенный ящик... Но в это время что-то стукнуло. Павел вздрогнул, обернулся, и глаза его остановились на иконе божьей матери, перед которой так часто молилась его мать-старуха. Он бросился перед образом на колени. Выражение лица его умилилось, спасительные слезы полились из глаз. Долго, и как бы забыв все, молился Павел, а потом, заметно уже успокоившись, вышел в гостиную, позвал к себе горничную Юлии и велел ей собрать все вещи жены.
Чтобы хоть несколько оправдать совершенно неприличный поступок Юлии, я должен вернуться назад и объяснить нижеследующие обстоятельства.
Мы видели уже, как в последний раз расстался Бахтиаров с Юлией. В продолжение целой недели он не ездил к Бешметевым, но, видимо, беспокоился о здоровье Лизаветы Васильевны, потому что каждый день стороной наведывался о ней. Напрасно Юлия посылала к нему за книгами, писала к нему полные отчаяния записки: Бахтиаров книги присылал, но сам не ехал и приказывал сказать, что он болен и никуда не выезжает. "Я пойду к нему; для его здоровья я решусь на все! Пусть он поймет, как я его люблю, - может быть, он, бедненький, умирает теперь, и я должна забыть все". Приняв такое намерение, Юлия, как и прежде, начала переживать муки ада. Не сознавая почти ясно того, что делает, призвала она кучера, дала ему ни с того ни с сего пять рублей на водку, а часов в шесть вечера, велев заложить лошадь и выехав из дому, приказала везти себя к Бахтиарову. Дорогой, впрочем, она придумала: "Приду, взгляну на него, скажу ему, что я пожертвовала для него всем, чтобы только видеть его, и тотчас же уеду домой".