Чтение онлайн

— Жизнь совсем как патинко, — заключил Гомбэй, выдавая каждое слово как отдельную мысль. — Потому что жизнь — это игра случая. То есть чаще всего проигрыш. Отдаешь больше, чем получаешь. Корни патинко — в поражении. Когда уступаешь неизбежному.

— Ага, — откликнулся я. — Почему?

— Игру изобрели на исходе Пятнадцатилетней войны. Которую вы называете Второй мировой.

Только я раскрыл рот, чтоб задать следующий вопрос, как Гомбэй поднял руку. Я заткнулся, а он снова повернул ручку. Один шарик попал в V-зону, открыв два «Магических тюльпана Магии» и включив электронный дисплей посреди автомата, как в обычных «одноруких бандитах». Выпало лимон, лимон и макрель. Автомат выплюнул пять или десять шариков в лоток, и Гомбэй снова заговорил:

— Во время войны Япония производила фантастическое число шарикоподшипников. Для самолетов, линкоров, подводных лодок и прочего в том же духе. В один прекрасный день Япония капитулирует. Война внезапно кончается. Танки демонтируют, оружие уничтожают. Все ценное либо украдено и продано на черном рынке, либо конфисковано американцами. Но металлические шарики остаются. Тысячи, может, даже миллионы — на фабриках и складах. Просто лежат, и все. Никто не знал, что с ними делать. Но на одном из таких складов работал какой-то парень, из породы изобретателей. День за днем он смотрел на ящики с бесполезными металлическими шариками, пытаясь найти им применение. И однажды, как гром среди ясного неба…

Лишь тогда я расслышал, что справа от меня какой-то шум. Будто сильный дождь по жестяной крыше. Гомбэй продолжал говорить. Весь день молчал, а тут на тебе, прорвало, но я перестал записывать. Шум стал громче. Я оглянулся через плечо.

По полу катились тысячи шариков — подскакивали и вертелись между автоматами, бешеный побег из тюрьмы; сверкали под люминесцентным светом, празднуя свободу неистовым движением, одновременно гипнотическим и загадочно прекрасным.

Девушка, сидевшая перед безумным каскадом, вдруг боком упала со стула и забилась в конвульсиях на полу. Стройные носи лупили по перевернутой корзинке, расшвыривая остатки шариков. Из ее автомата посыпались еще шарики. Лоток джекпота уже переполнился, и шарики рушились из него потоком, рикошетом отскакивая от пола.

В зале никто, кроме меня, этого даже не заметил.

Я спрыгнул со стула, уронив блокнот, и рванул к упавшей женщине. Пришлось шаркать подошвами по полу, чтобы не наступить на шарики. Те сотнями кружились под ногами, отскакивая от ботинок. Время растянулось в замедленном темпе сна, гвалт превратился в низкую далекую пульсацию, и на секунду мне показалось, что я иду по океанскому дну.

Бедра девушки вскинулись, выгнутая спина напряглась и застыла. Покрасневшие щеки, зажмуренные глаза, в уголках рта — пена.

Наконец я добрался до женщины и повернул ее на бок. Пиджака у меня не было, так что пришлось скинуть ботинки и подложить ей под голову, чтоб она не билась об пол. Когда мой взгляд упал на ее нижнее белье, до меня с опозданием дошло, что надо бы одернуть ей подол пониже, пристойности ради. Интересно, подумал я, надо из-за этого угрызаться? Или сама эта мысль — уже угрызения совести? Шум зала вернулся — и с лихвой. Непрерывный грохот басов и мои собственные идиотские мысли — того и гляди череп лопнет.

Вдруг Гомбэй отпихнул меня, сунул руку в плащ и ткнул мне в лицо сотовый. Я тупо уставился на него, не въезжая, как это он оторвался от игры.

— Вызови «скорую»! — заорал он.

— Но у нее просто…

— Давай быстрее!

Телефон оказался крошечный, цифры как на шпаргалке, но мне удалось набрать номер. Я прижал телефон к одному уху и зажал рукой другое, пытаясь отключиться от безжалостного техно-бешенства и какофонии игровых автоматов. Двое работников галереи в черно-желтых полосатых жилетах заинтересовались и теперь двигались к нам. Я наконец дозвонился до диспетчера, сообщил ей свое имя и рассказал, что произошло. Та спросила, есть ли у девушки какой-нибудь документ дли «скорой». Я попросил диспетчера подождать.

— Поищи ее удостоверение личности! — крикнул я Гомбэю.

— Надо ей сунуть что-нибудь в рот?

— Что надо?

— Что-нибудь, а то она язык проглотит?

— Это миф, — ответил я. — Как свободная любовь или экономика постепенного стимулирования.

— Какого симулирования?

Я отмахнулся. Женщина упала как раз под огромным динамиком на потолке, так что слышно было только музыку.

— Ищи документы! — повторил я.

— Что искать?

— Поищи водительские права или медицинский полис, хоть что-нибудь!

Гомбэй кивнул, упал на колени и начал рыться в ее сумочке от Луи Вюиттона. Служащие зала, две рабочие пчелки, посмотрели на женщину, потом друг на друга; а вокруг рядами сидели безмолвные мужчины, зачарованные блеском металлических шариков. И плевать они хотели на все, кроме игры.

— Это что тут за херня?

Хриплый голос принадлежал менеджеру. Невысокий парень с желтыми от никотина зубами, закатанными рукавами рубашки и неудачным начесом на лысине. Его взгляд метнулся к двум юным коллега м-бездельникам, к женщине в белом платье, потом обежал рассыпанные шарики и наконец остановился на нас с Гомбэем.

— Это что тут за херня? — повторил он. Парнишки-шмели пожали плечами. Гомбэй на секунду бросил рыться в сумочке девушки и крикнул:

— У нее приступ!

— Что у нее?

— Судороги, — пояснил я.

Менеджер кивнул и с подозрением всмотрелся в Гомбэя. Хоть и не по своей воле, тот усмехался, точно для него рыться в сумочках жертв судорог — идеальный способ провести день. Менеджер стрельнул глазами в шмелей. Те торопливо поклонились и с жужжанием разлетелись, а менеджер снова уставился на женщину на полу:

— Мне вызвать «скорую» или как?

Я ткнул пальцем в телефон, который все еще прижимал к уху. Менеджер хрюкнул и вытер пот со лба. Гомбэй бросил попытки найти какой-нибудь документ и встал, сунув руки в карманы плаща. Я хотел было сказать диспетчеру, что мы ничего не нашли, но та уже повесила трубку. Так что я вернул телефон Гомбэю. Мы помолчали.

Первым заговорил менеджер.

— Та еще кадрица, а? — заговорщицки сказал он. — Не считая этой штуки на носу.

Не знаю, что такое кадрица. Я глянул на часы, вспомнив, что слышал краем уха — мол, судороги в среднем длятся пару минут. Толку чуть, я же все равно не знал, когда начался приступ. Мы глядели на девушку в белом платье, а та потихоньку перестала дрожать, мышцы расслабились, и она вытянулась на полу. Она глубоко спала. Безумная музыка заиграла еще громче и быстрее, распухая в крещендо. Я заметил, что Гомбэй и менеджер не просто смотрят, а прямо-таки бессовестно пялятся. Проследив за взглядом Гомбэя, я понял, что псу под хвост все мои усилия сохранить девичью благопристойность. То-то они так вылупились.